Pour y croire encore

       — Пунктуальность прелестным барышням ни к чему, не правда ли, дитя мое? — проговорил мягко чарующий бесплотный голос над самым ее ухом.       Забавы Эрика всегда казались Кристине жутковатыми. Но более всего пугали ее те мгновения, когда голос его казался свободным и эфирным, будто бы отдельным от самого Эрика. Голос мог звучать подле нее или где-то далеко, обращаться непринужденно фальцетом или низким, гулким басом, он менял все время обличья, будто бы насмехаясь над ее растерянностью, над ее мечущимся взглядом, над ее протянутыми руками, пытавшимися ухватиться за край одежды невидимого фигляра.       Теперь она, кажется, уже привыкла к этому, однако прежде волнение ее при одном только слове, сорвавшемся с невидимых уст, было невероятно.       Она закрыла за собою дверь и, поставив с осторожностью небольшую крытую корзинку, что держала прежде в руках, принялась неспешно развязывать шарф, влажно блестевший тающими икрами снежинок. Отвечать она не стала; как и всегда, ответа колкостям Эрика у нее не находилось.       В пыльном трюмо, что стояло у дальней стены прихожей, отразились неясные очертания ее фигуры, и Кристина, увидав внезапно движение в глубине зеркальной глади, вздрогнула, а потом провела рукою по глазам.       Эрик ненавидел зеркала. И Кристина начинала теперь понимать его. Зеркала обнажали душу, и в них видала она свое смятение и свое одиночество, открытое равнодушным стеклом. Кристина мнила себя почти что счастливой, возвратившись к прежним своим заботам о доброй своей покровительнице, к урокам пения, проходившим в этой самой квартирке, и к обычным своим переживаниям и раздумьям об учителе. Однако отражение ее было явственно несчастно. Кристина не могла снести выражения усталости и немого укора на лице той ее, что заперта была в зеркальных мирах.       Она злилась на себя за то, что втайне желала чего-то другого. Не занятий музыкой, что погружали ее в восторженность и былую мечтательность. Не нерешительных быстрых взглядов темных — цвета надвигающей грозы или, быть может, угрюмого осеннего ливня — глаз. Не мучительных, выводивших ее из колеи ссор, сменявшихся после непрочными примирениями и считанными мгновениями спокойствия.       Эрик любил ее. Она его — пусть по-своему, неумело и порою отчаянно эгоистично — тоже. Иначе объяснить всю свою привязанность к нему Кристина не могла.        — Кристина молчит? Кристине — в кои-то веки — нечего сказать? — Голос стал чуть громче, сильнее, и в нем послышалось Кристине — помимо раздражения — и странное веселье.       Она чуть нахмурилась. Потом сняла шляпку, пригладила наспех волосы и прошла в комнату, прижав к груди корзинку.

***

      Портьеры были опущены. Тяжелый темный бархат не пускал ни единого луча света в комнату, и оттого она вся погружена была в полумрак. В камине умирал мучительно — должно быть, уже несколько часов — огонь. Угли то темнели, то вспыхивали вновь красным, и тогда по стенам пробегал блик. Эрик стоял спиной к Кристине. В пальцах его запутались черные ленты надетой только что маски.        — Я просила вас не надевать ее, — тихо, но почти что твердо произнесла Кристина. — И отчего вы опять опустили шторы? Нынче погода совсем чудесная, только вот снег все идет…       Эрик медленно обернулся к ней.        — Где вы были так долго, Кристина?        — Я… Ко мне нынче приезжала Мэг, и мы…        — Что это? — спросил он вдруг быстро, указывая на ее руки.       Кристина вздохнула. В этом был весь Эрик. Казалось, будто он, как малое дитя, постоянно, каждое мгновение увлекается чем-то посторонним, забывая тут же о том, что было ему столь интересно до того. Но на деле это — как начинала понимать Кристина — было совсем не так. Он стремился, кажется, обескуражить, возмутить отсутствием манер и резкостью, подавить… потому что просто-напросто чувствовал смущение и не знал, как избавиться от неловкости в каждом жесте.       Он был не приспособлен к обычной жизни. Кристина, прежде пытавшаяся отрицать все, теперь вынуждена была признать это.       Ей изредка казалось, что визиты ее ему в тягость.        — Пустяки… Я принесла вам мятного печенья, вы когда-то говорили, что любите его!.. — В уголках ее губ дрогнула улыбка, походившая на искру, что тут же затухает, едва появившись.       По комнате вдруг метнулось серое пятно, походившее в полумраке на сгусток тумана, метнулось — и исчезло, скрывшись за бархатными портьерами. В темноте блеснули ярко два глаза.       Котенок, принесенный Кристиной без малого неделю тому назад, был прелестное пушистое существо, оставленное на произвол судьбы чьей-то твердой, не знающей жалости рукой. Кристина с радостью взяла бы его к себе, да только матушка Валериус не переносила кошек — ей становилось от них дурно.       Так в маленькой квартирке появилась Симин*. Нрав у нее оказался дикий; она, наученная горьким опытом жизни, скрывалась почти что все время в темных углах комнат, сверкая оттуда зелеными, с примесью золотого глазищами. На руки она шла — и то редко — лишь к Кристине, Эрика же, кажется, опасалась и старалась обходить стороной.       Кристина с мгновение наблюдала за движением, оживлявшим портьеру. Следить за нею и за Эриком было излюбленным занятием Симин, искренне полагавшей, кажется, что ее высунувшейся из-за штор любопытной мордочки было им совсем не видно.        — О чем же рассказывала вам мадемуазель Жири? — спросил внезапно Эрик, решив, верно, вернуться к прежнему разговору, прерванному им же столь резко и бесцеремонно.        — Она говорила много об Опере, о новой примадонне… Кажется, она англичанка, и пение ее великолепно… Теперь там все переменилось, и Мэг прочат блестящую карьеру…       Эрик склонил чуть голову набок, внимательно глядя ей в лицо, будто бы пытаясь отыскать в ней тень переживания и нервности.        — Кристина не хотела бы… вернуться? Она могла бы блистать на сцене…        — Я думала обо этом, Эрик, — призналась зачем-то Кристина. — Нет, возвращаться я не желаю. Мне… мне теперь кажется, что я никогда и не желала сцены. Чтоб проживать там — перед почтенной публикой — множество выдуманных чьим-то гением жизней, нужно сперва разобраться в своей собственной, настоящей… А я… не готова.       В глазах Эрика промелькнуло, кажется, разочарование.        — Ничего не изменилось, — тихо сказал он сквозь зубы, и слова его были злыми и колкими, точно проклятия. — Совсем ничего…        — Что вы имеете в виду, Эрик?        — Эрик хочет вернуться в подземелья. Ему здесь не место, здесь он все время один, здесь слишком светло для него, — пробормотал Эрик безо всякого выражения, вздохнув прерывисто и быстро. — Кристина ничего не делает, чтоб стало легче, Кристина приходит с опозданиями, а после уходит и не возвращается по несколько дней…       Она боялась его в такие мгновения. Это было сродни истерике, но тихой, сдерживаемой тщательно в глубине души и вырывающейся лишь рваными клоками наружу. Эрик не кричал, а говорил совсем неразборчиво и едва слышно, но это было хуже всего. Голос его становился мертвым.       Все это походило на страшную, злую и непредсказуемую игру с ней. Эрик пытался воздействовать на нее, она это чувствовала. Ему действительно было больно и страшно, но он умышленно взращивал в себе страх и боль долгое время, отвергая всякую ее помощь, чтоб после излить на нее поток обвинений, чтоб заставить ее — в который раз — возненавидеть себя и свою слабость перед ним.       Отчего, отчего он делал это, стремился подчинить ее себе, подавить целиком и полностью? Быть может, он не умел действовать иначе?        — Вы обвиняете меня в том, что я бессердечна, что мне все равно?       Он поглядел на нее. Потом сцепил до боли руки, что подрагивали слабо на его коленях, и вздохнул, пытаясь будто бы унять быстрое сердцебиение.        — Нет, — медленно и нечетко произнес он, опустив низко голову. — Эрик, кажется, позволил себе сказать лишнего… Кристина не злится?        — Я не злюсь на вас никогда, Эрик. Мне просто… Я хочу, чтоб вы знали, что я пытаюсь, что я хочу изменить что-то… Пусть у меня и не всегда это получается, но… — Она сбилась, а после, помолчав, добавила тихо: — Мне нужно время, Эрик.       Он поднялся на ноги и, подойдя к столику, стоявшему почти что у самого окна, взял в руки одну из небольших фарфоровых статуэток, расставленных там.        — Я знаю… Какая безвкусица, — произнес он, повертев безделушку в тонких своих пальцах. Потом он поставил статуэтку на место, и повернулся к ней. — Но, боюсь, времени у меня нет, Кристина… Сделать вам чай?       Она кивнула, удивленная и не верящая ушам своим.       Эрик вышел.       Симин вышла из своего убежища, ступая мягко и неслышно. Кристина тихонько позвала ее, однако кошка, не удостоив ее даже взглядом, лишь лениво зевнула и потянулась.       Она, кажется, тоже испытывала облегчение из-за того, что Эрик только что покинул комнату.