О ссорах и некоторых странностях
8 января 2017 г., 18:43
Ключ от квартирки, куда Кристина прежде наведывалась едва ли не каждый день, лежал теперь в увитой узорами небольшой шкатулке, что полна была всякого рода пустяков: пары дешевых серег, обрезков кружев и лент и еще чего-то непримечательного, хранимого по привычке иль от нежелания — впрочем, неуместного — распроститься с чем-то ценным в прошлом.
Кристина понимала, что это было ребячеством, однако не могла удержаться и, зайдя в тот самый вечер — вечер их очередного разрыва — в свою тихую, пахнущую цветами даже зимой комнатку, спрятала ключ этот на самом дне шкатулки, потопив его средь мишуры и ярких лоскутков. И после будто бы позабыла о нем, оставив — словно по рассеянности — изящный ларец на столике в гостиной.
Некая театральность сего жеста была ей почти что забавна. Кристина всегда питала слабость ко всему, что было ярко и чрезмерно, ко всему, что Эрик называл с издевкой грандиозным. Она очаровывалась всякий раз, выходя на сцену, сияньем огней в ложах Оперы, восхищалась, читая старую, пыльную книгу, витиеватыми, исполненными какого-то глупого очарования фразами, восторгалась чистым пеньем Карлотты и чудесными, чуточку совсем поблекшими от времени лунными пейзажами декораций.
Эрика эта ее восторженность забавляла. Сперва. А после стала, кажется, раздражать.
Кристина готова была рассмеяться. Или — скорее уж — разрыдаться.
Пигмалион обязан был разочароваться в своей Галатее. Кристина знала это теперь точно. С нею было, наверно, проще, когда она была нема, когда красота ее черт кружила голову, опьяняя, даря вдохновение, когда за внешней ее прелестью мнилось светлое, лучистое сияние столь же прелестной души.
Грезы испортили все. И их чувства тоже.
Кристины, имя которой исступленно твердил Эрик, оставаясь один на один с душной, царапающей душу тьмой, никогда не было.
А была только хористка, боявшаяся призрака, бродившего по Опере, открытых темных пастей люков на сцене и, кажется, всего на свете.
Как можно было не понять этого? Кристина, никогда не державшая на Эрика обид, ощущала прилив неожиданной злости.
Пигмалион был слишком занят собой, своими переживаниями. Галатее, между тем, приходилось едва ли менее тяжко чем ему.
Кристина устала. Она ведь, как и он, тоже могла устать…
Разрыв их обещал быть долгим.
…Она много бродила по светлым еще от снега улочкам, пользуясь всяким случаем, чтоб вырваться из душной, залитой день и ночь желтым сиянием светильников квартирки на волю. Воздух был еще пропитан зимой, ее чистым и резким запахом; однако холода становились уже едва ощутимы, а небо делалось все выше и светлее, затягиваясь изредка розовой дымкой с проблесками холодных еще лучей солнца. Изгнание зимы становилось неизбежно.
Иногда Кристина заходила в маленькое кафе, неспешно раздевалась и, усаживаясь у самого окна, заказывала чашку кофе. Несладкого, с дурманящим теплым запахом и резкой, остающейся надолго во рту горчинкой. И никаких пирожных и прочих сладостей — Кристина строго-настрого запретила себе даже глядеть на них.
Темная, блестящая влажно мостовая шла куда-то вдаль, обрамленная высокими, столь же темными домами. Снег, сыпавшийся быстро-быстро, словно спеша, опаздывая куда-то, с неба, мог оказаться последним в ту зиму. И Кристине, глядевшей в окно, становилось чуточку грустно. И торжественно.
До возвращения Рауля из экспедиции оставалось чуть менее четырех месяцев. Кристина не вспоминала об этом, нет. Она просто, кажется, не могла забыть.
Вечера она проводила — как, впрочем, часто и прежде — с доброй своей покровительницей. Матушка Валериус обожала говорить с нею о всяких житейских пустяках, усматривая в простых разговорах этих особую занятность. Кристина всегда вторила ей с видимым удовольствием.
Иногда она принималась читать вслух. Или садилась за старый рояль, что помнил еще прикосновения рук покойного мужа матушки Валериус, и играла что-нибудь простенькое. Рояль, что уж много лет стоял без дела, отвечал ей нежным, воркующим звуком и принимался радостно щебетать, ничуть не брезгуя легкомысленными мелодиями.
***
Тот день был довольно ясен. Кристина шла от портнихи, доброй знакомой матушки Валериус, взявшейся на заказ сшить ей платье. Повода к подобному расточительству, как водится, не было. Просто добрая ее покровительница решила зачем-то порадовать воспитанницу. Кристина успела озябнуть, хоть вышла на морозную улицу не так давно. Она пошла зачем-то мимо дома, где обитал теперь Эрик, хоть из-за этого путь ее стал чуть длиннее. Должно быть, то была привычка. Кристина увидала, как в окне скользнула маленькая тень, сверкнула удовлетворенно огромными глазищами — и пропала. Кристина усмехнулась и зачем-то остановилась. Ей вдруг захотелось зайти к нему. Это было бесполезно. Она знала, что он не впустит ее. Он всегда замыкался в себе после их ссор. Она вздохнула раздраженно и пошла быстрее, чем прежде, зябко поводя плечами. Вышла на широкую светлую улицу, миновала ее и, даже не глянув ни разу на сверкающую вывеску любимого своего кафе, свернула в переулок. …Она была уже почти подле дома, когда вдруг замедлила шаг и, не сдержавшись, обернулась. — Эрик! Вам не кажется, что следить за дамой — верх неприличия? Тень, ползшая за нею, оказалась теперь совсем рядом, огляделась, замерла и в мгновение ока обратилась изящно одетым человеком с тростью в руках. Незаурядное, довольно-таки приятное лицо его осталось непроницаемо; эта маска Эрика была лучшим его изобретением, однако все же настоящей, человеческой живости в ней не было. Кристина боялась этой маски. От нее веяло смертью. Ей было страшно, когда Эрик начинал говорить, а тонкие, красивого рисунка губы маски оставались безжизненными, плотно сомкнутыми. Глаза Эрика теперь, в свете дня, казались совсем черными. Он поправил ей шарф, завязанный кое-как. И Кристина попыталась улыбнуться. Ей сделалось неловко. Эрик медленно отвернулся и пошел прочь. Кристина опустила глаза, чтоб посмотреть на то, что он быстро сунул ей в руку. Записка была совсем короткой. Пускай Кристина не сердится Кристина поглядела вслед сутулой фигуре, быстро удалявшейся. Это было так странно, так… в духе Эрика.
