О доверии и оставленных ключах
4 июля 2017 г., 17:31
Он мог говорить часами.
Писать небрежными, брошенными будто бы невзначай штрихами метких сравнений и поразительно точных замечаний затхлые, задыхающиеся в горячей пыли дороги, пляски теней на грязном пологе шатра, собственное страшное, искаженное вечной судорогой лицо, что отражалось когда-то в бесстыдно распахнутых агатовых глазах шаха и шахини, идущие серебристой легкой рябью теплые лазурные воды моря, яркие, иссушающие небо и землю закаты — предвестники душной ночи, падающей внезапно, подобно тяжелым кулисам, на горящее алым пространство неба…
Кристина уже почти привыкла к тому, что теперь вечерами ей не приходилось искать с бесконечным упрямством какого-либо предлога для того, чтобы начать с ним разговор. Они все-таки были слишком далеки друг от друга, их вкусы разнились, кажется, во всем, кроме пирожных. Впрочем, пирожных Кристина с недавних пор не ела, и потому мучительные минуты молчания в полутемной, уставленной уютными безделушками гостиной становились еще более долгими и пресными.
Она не могла совладать с собою: она вновь привыкала к нему, учась заново не пугаться пристального огненного взгляда и излишне резких жестов, но не была уверена, что хочет этого. Изредка Кристина корила себя за то решение, что приняла она в Перрос-Гиреке.
Они вернулись к той черте, за которой когда-то простились.
Наверное, это было правильно. Только вот что поменялось?
Она давно заметила за собою странную податливость, почти что слабость. Она боялась одиночества, терялась и ждала все время помощи извне, словно бы делая неуверенные шаги в темноте и томясь жаждой схватиться за чью-нибудь сильную, уверенную руку, готовую повести ее.
Опасно всегда покоряться, ловить жадно всякое слово, всякое обещание, оброненное столь же легко, как обертка от шоколадной конфеты. Кристина доверялась каждому, кто был хоть немного ласков с нею. Предательство наступало рано или поздно. Когда-то всей консерватории стало известно о том, что ей небезразличен молодой тенор, годом старше ее. Когда-то примадонна Карлотта узнала о том, что у Кристины были проблемы с голосом после смерти отца. Когда-то Эрик нашел применение свой безграничной извращенной фантазии, услыхав о причуде новенькой хористки, обыкновенно молчаливой, но, видимо, распустившей все-таки где-то свой язычок.
Эрик и его полный загадок, точно руки фокусника, мир притягивали ее больше, чем ей бы того хотелось. Она знала, что не сумеет отказать, получив приглашение ступить в его владения и зная даже, что назад пути ей не будет.
Прежде с нею рядом был Рауль. Он мог уберечь, образумить, спасти ее.
Кристине проще было молчать. Быть чопорной, говоря лишь о погоде за окном (к слову, весна выдалась дождливая), у нее, увы, получалось плохо — и Эрик с легкостью умел вывести ее из равновесия. Голос его располагал, делаясь чуточку снисходительным всякий раз, когда она признавала свое поражение и, злая на саму себя, начинала сознаваться в том, чего бы ему не следовало знать.
Голос преображал его. Высокий, нескладный, часто растрепанный, с отросшими, ложащимися неровно на белоснежный воротник выглаженной тщательно рубашки завитками темных волос, он источал холод и отрешенность от всего и был, пожалуй, неприятен сверх всякой меры. Но стоило ему заговорить — и он становился как будто самым обаятельным человеком из всех, кого Кристина знала.
Теперь он говорил, не требуя ответа, не пытаясь подчинить ее себе… По крайней мере, делая это не столь явно.
Кристина садилась в кресло и глядела в пустые прорези шелковой маски, что сжимал в руке Эрик. Он садился всегда спиной к ней, снимал, убедившись в том, что она не видит его лица, маску и держал ее в руке так, чтобы она была повернута к ней.
То было, должно быть, одно из проявлений его болезненной склонности к мистификации. Маска мерно покачивалась в его худой руке и с раскрашенных черным губ срывались слова. Эрик же сидел, чуть сгорбившись, и не шевелился, обращаясь темной статуей.
Маска, черная, искрящаяся, глупая, рассказывала о своем хозяине.
Который, казалось, пытался отрешиться от своей же истории.
Кристина едва ли понимала, отчего Эрик вдруг решил избавиться от ореола тайны, что окутывал его все время. Прежде он был всегда закрытым, и в глазах его светилась насмешка над всем живым, над слабостью тех, кто когда-то отверг его. Он как будто был выше всего, что творилось вокруг. Он сам придумал легенду о привидении с обезображенным лицом, сам же и поверил в нее, отринув все человеческое. У Призрака Оперы не было прошлого. Призрак Оперы занимался шантажом, пугал директоров и актеров и обитал в роскошном доме под землей.
Эрик все продумал. Кроме, пожалуй, одного.
Он молчал слишком долго.
Человеку нужно иногда выговориться, чтобы не сойти с ума.
Он был честен. Кристина сразу — в самый первый вечер — поняла, что лгать он не будет. Она была терпелива и слушала молча, зная, что он тут же замолчит или даже прогонит ее, если только она спросит что-нибудь.
Эрик мало говорил о людях. Он предпочитал им пейзажи, архитектуру, обычаи и книги. Кристине изредка начинало казаться, что он пытается тайком, не подавая вида, восполнить досадные белые пятна в ее кругозоре.
О себе он рассказывал удивительно спокойно. Наверное, так писатель может говорить о выдуманном им самим герое, ведь образ его уже окончателен, история давно написана, вдохновение иссякло, да и герой, полюбившийся читателю, давно уже стал ему ненавистен.
Эрик говорил иногда страшные вещи. Говорил медленно, будто бы раздумывая, а после вдруг быстро замолкал, не желая, видно, пугать ее. Кристине хватало и этого: ей становилось жутко, она закрывала глаза.
В такие моменты она боялась его больше, чем когда-либо. Потому что спустя миг он уже описывал песчаные светлые пляжи и загорающиеся бледные звезды на совсем синем еще небе, где-то далеко касающемся края моря.
Она знала всегда, что он не мог всю свою жизнь писать музыку и играть на скрипке.
Он часто повторял, что хочет забыть о многом. Что по ночам его мучают призраки прошлого.
Она знала. Но поверить не могла. И теперь содрогалась от ужаса, стараясь не глядеть ни на Эрика, ни на его проклятую маску.
А Симин, свернувшаяся серым теплым кубком на ее коленях, мирно спала, будто бы никакой опасности для них обеих не было.
***
— Пусть Кристина останется… Она знала, что рано или поздно это произойдет. Кристина устало опустилась на пуфик, глядя в пол. Ей вдруг стало тоскливо. Эти нотки в его голосе были такими знакомыми. Он говорил так просто, как будто то был совсем пустяк. Впрочем, для него это ведь и было легко; он, наверное, потому и злился на нее, когда она медлила с решением, приходя вновь и вновь в маленькую съемную квартирку. Да, она медлила. Так могло продолжаться всю жизнь. Ждать — не в духе Эрика. Он никогда не спрашивал ее, любит ли она его. Но постоянно, с завидным упорством испытывал ее, пытаясь прочитать в ее глазах, в ее губах, в ее жестах враждебность и раздражение. Он верил, что она при всей видимой хрупкости гораздо сильнее его. И потому приходил в ярость, когда убеждался в обратном. Он верил в нее безгрешную, умиротворенную, верил, что она может помочь ему и скрасить его одиночество. Он как-то сказал, что жил после ее ухода с одной мыслью — о ней. Так не должно быть. Он изводил себя своей любовью. То была уже зависимость. Она знала, что ответит какую-нибудь глупость. Найдет себе оправдание, улыбнется ему, и его желтые глаза блеснут в ответ. Знала, что уйдет, а он останется. Один. И только тогда даст слабину. Она открыла было рот, чтоб ответить. — …на чай, — произнес Эрик громко, перекрывая внезапный звон посуды на кухне. — Эрик выходил вчера на улицу, потому что знал, что Кристина скоро придет и что она не возьмет с собой зонта, и зашел в то кафе, о котором она говорила… Кристина прикрыла глаза, слушая не очень-то внимательно. Она, кажется, тоже становилась больна одной-единственной мыслью. Да, она действительно встретила вчера Эрика у того самого кафе. Дождь начался столь внезапно, а у нее и впрямь не было зонтика. Они шли под одним; Эрик, обыкновенно дичившийся ее, даже позволил Кристине осторожно взять его под руку. — Нет, спасибо, Эрик! Боюсь, мне нужно идти… Он вышел к ней, когда она зашнуровывала сапожки. Симин, проскользнувшая в коридор из гостиной, вилась подле нее, с любопытством поглядывая на ее руки. — Кристину проводить? — спросил он, тихо вздохнув. Она покачала головой, встала. Он подошел к ней, чтоб поправить небрежно спадающую накидку. В трюмо отразились их фигуры, и Кристина вынуждена была отметить, что и на каблучках она выглядит подле него невысокой. — Аккуратность, мадемуазель, превыше всего, — нравоучительно произнес Эрик. Кристина едва удержалась, чтобы не усмехнуться. Он все не уходил, выжидающе глядя на нее. Кристина хотела было отвернуться, чтоб отыскать брошенные где-то ключи. Но отчего-то не стала. И в тот миг она вдруг поняла, что сделает. Она потянулась к нему, приподняла быстро — иначе бы Эрик успел опомниться — краешек маски и коснулась губами его бледной щеки. Он не шевельнулся. А потом она ощутила, как его губы с отчаянной готовностью, чуточку неловко накрыли ее. Он тоже не хотел дать ей опомниться, как будто то был его единственный шанс. Поздно. Она уже пришла в себя и, отпрянув от него, бросилась вон из квартиры, забыв про оставленные в ее недрах ключи. Дверь оказалась незапертой. …Еще на лестнице ей стало стыдно за свой порыв. Сердце билось быстро-быстро. Наверное, от быстрой ходьбы. Что это было? Она никогда даже не думала о том, чтобы поцеловать его. Это, кажется, была как раз та черта. Кристина вдруг поняла, что вернуться уже вряд ли сумеет. Завтра ей придется возвратиться сюда вновь — и вести себя так же — как всегда, как ведут себя состоящие в добрых отношениях люди — не получится. Что же делать? Она остановилась, но, услышав где-то наверху звук распахивающейся двери, поспешно вышла на улицу. И пообещала себе, что завтра в их отношениях хоть что-то прояснится. Сколько раз давала она себе подобные обещания? И всякий раз случалось одно и то же. Она не верила в то, что у них есть хоть малая надежда. Она ведь уже разочаровалась однажды. Чтобы вновь в это поверить, ей хватило одного-единственного прикосновения.
