Pour y croire encore

      Кристина стояла в темной прихожей и глядела неотрывно на огненно-желтые блики, плясавшие по полу под самой дверью и разгонявшие на нем разводы ночной синевы. Блики эти были слабы и прерывисты, и тени едва ли пугались их, набрасываясь с остервенением на угасающие и вновь вспыхивающие столбы света и яростно вгрызаясь в них. И все эти метания света и тьмы сопровождались долгим, стонущим звуком скрипки.       Музыка, что лилась неспешно из-под смычка гениального скрипача теперь, была откровением для нее: в прерывистом, задыхающемся, верно, от избытка чувств голосе скрипки выражен был смысл.       В ней — в этой музыке — заключена была жизнь Эрика. Настоящая жизнь, а не те призрачные бредни, что были его для нее сказками. Он, наверно, не ждал ее сегодня, иначе никогда не стал бы вести откровенную беседу с любимой своей скрипкой…       Она слушала, как скрипка плачет вместе с тем Эриком, что умел еще проливать настоящие, а не фантомные слезы.       Кристина не понимала ничего. Она была чересчур напугана, когда, едва войдя, была встречена вкрадчивыми, ползущими, точно эти самые тени на полу, к ней звуками, что после вдруг взорвались хаотичным, едва ли подвластным самому скрипачу потоком, ливнем, за стеною которого все меркло, обращалось неясными призраками.       Кристина силилась понять. Она подавляла в себе желание закрыть уши ладонями, хоть прежде она ровно так и сделала бы.       Эрик никогда не был с нею предельно откровенен. Он выстроил меж собой и ею лабиринт кривых зеркал, оставив ее плутать в нем и с робостью и страхом доверять лживым отражениям.       Но когда-то он разбил свою душу на мелкие осколки, чтоб отгородиться раз и навсегда от представителей рода человеческого. И вложил их в свои произведения, желая найти в музыке суть всей своей жизни.       Скрипка пела яростную схватку. С толпой, с непогодой, с самой жизнью. Смычок терзал струны немилостиво, идя по ним быстро, с особой жестокостью; однако Кристина знала, что пальцы Эрика, что сжимали его, едва заметно дрожали. Витиеватая мелодия, сумбурно меняясь и становясь все быстрее, летела, подобно туче, гонимой ветром.       Она становилась все тяжелее, все жестче; она походила теперь на хриплый, исходящий из какого-нибудь подземного колодца крик, что несся над самой землей, не смея подняться выше; она будто бы затихала, а после возрождалась вновь, как яростное самое пламя.       То была красота в ужаснейшем ее проявлении. Или лучшее в своем роде уродство. Словом, мрачное совершенство.       Кристине чудились зеркала, в которых Эрик, точно чудной герой какой-нибудь сказки, прятал обрывки своей истории. В зеркалах этих мелькали то и дело отражения, навеянные чудной мелодией. Кристина не могла ничего разглядеть — они сменяли друг друга слишком быстро, становясь похожими на серебристые дрожащие лучи на зеркальной глади.       К ногам Кристины прильнула кошка, выскользнувшая из чуть освещенной красноватым отблеском уличных фонарей кухоньки.        — Боишься? — чуть слышно произнесла Кристина, наклонившись и погладив ее дрожащей рукой. — Вот и я боюсь…       Скрипка смолкла.       А после вдруг тихо заплакала.       И Кристина почему-то сразу же поняла, что это была за история, отразившаяся другом, открывшемся ей зеркале, заменившем собою те, что рассказывали о чем-то неизведанном, непонятном ей.       История о том, как однажды в маленькую гримерную, давно уже пустовавшую, вошла новенькая хористка, напевавшая себе под нос что-то незначительное и, пожалуй, недостойное репертуара выпускницы консерватории.       Голос скрипки взмыл высоко, а затем принялся повторять все громче и требовательнее, будто бы зовя, простенькую, точно ее имя, музыкальную фразу.       Это было так просто, естественно, так пронзительно и нежно, как… как Кристина всегда мечтала.       Она бросилась к двери, чтоб распахнуть ее, но та не поддавалась.       В этой музыке были их надежды, их улыбки друг другу и… их танец на маскараде, который она когда-то ему пообещала.       Она забарабанила руками по запертой с той стороны двери.        — Эрик! Откройте, прошу вас! Я… я не могу больше вынести!..       Все тут же смолкло. И Кристина вдруг поняла, что готова разрыдаться, слушая мертвую тишину, прерываемую лишь звоном ключа в скважине.       

***

      Кристина едва притронулась к чашке остывшего уже чая, поставленной на столик перед нею вместе с блюдцем с шоколадным пирожным с полчаса назад.       Ей было неуютно. Эрик не заговаривал с нею и все не расставался со своей скрипкой, держа ее в руках и не сводя с Кристины взгляда потемневших холодных глаз. Кристине начинало чудиться, что ей лучше было бы уйти и оставить его одного.       Никогда еще она не чувствовала так ясно, что он не рад ей.       Ее мучило сомнение. Она знала прекрасно, что Эрик непредсказуем, что в любой миг может он затеять тонкую игру с человеческим чувством. Он не жалел никогда даже и ее, с хладнокровностью применяя какой-нибудь из своих приемов, чтоб довести ее до слез или, напротив, развеселить против ее воли.       Верить ему было безрассудно и глупо. А Кристина никак не могла привыкнуть к этому.        — Скажите, — набравшись внезапно смелости, произнесла она, с тайным ужасом ожидая его реакции, — вы ведь нарочно сделали это, Эрик? Нарочно подстроили все?       Его глаза сузились, как будто бы губы, скрытые маской, силились растянуться в усмешке.        — Кристина думает, что Эрику интересно мучить ее, когда он знает о том… воздействии, что оказывает на нее его музыка?       Голос его был столь холоден, что Кристина растерялась. Она никогда не была ни в чем уверена, когда думала об Эрике. Но теперь, проведя подле него достаточно времени и став — хоть немного — ближе к нему, она могла утверждать с уверенностью, что настоящей боли он никогда бы ей не причинил.       Ей стало стыдно. И к чему ему было все подстраивать? К чему было приоткрывать перед нею занавес своей музыки, когда она в прошлый раз перепугалась ее до полусмерти? Кристина, кажется, все еще мнила его всесильным жутким призраком, что был виновен во всех бедах Оперы и ее обитателей.       В глазах Эрика промелькнуло что-то вроде удовлетворения.        — Эрик просит у Кристины прощения, — мягко сказал он. — Он не ждал ее так поздно… Она ведь обещала прийти лишь завтра, не так ли?       Кристина почувствовала себя слишком глупо. Да, она ведь и впрямь не собиралась приходить нынче, да только забыла… Лукавый тон Эрика показался ей выходящим за рамки приличия.       Она смущенно взяла в руки чашку.        — Что Кристина слышала? — спросил вдруг Эрик почти с интересом. — Она… Она ведь была напугана, так ведь?        — Я не знаю, Эрик… Я не уверена ни в чем… Мне… показалось, что… — Она замолкла и опустила голову, словно бы прислушиваясь к чему-то. К самой себе.       Она боялась ошибиться.       Ошибки с Эриком были недопустимы.        — Эрик, я совсем вас не понимаю… — тихо произнесла она, вновь ставя чашку на столик. — Я не знаю о вас ничего… И вы никогда мне ничего не говорите… Я, наверно, хотела бы узнать о вас больше, чтоб попытаться почувствовать что-то…       И вновь ей почудился отблеск в его глазах. Не молния, как бывало обыкновенно в моменты гнева. А именно мягкий, по-своему даже добрый огонек, что тут же погас.        — У Эрика нет прошлого, как нет и будущего, — тускло сказал он, скрестив руки на груди.        — Неправда! — с жаром воскликнула Кристина, осмелев. — Вы просто не желаете довериться мне!.. Я никогда не сделаю вам больно, поверьте, Эрик!        — Кристина невыносима… Что она хочет услышать? Исполненную романтического бреда историю непризнанного гения?        — Расскажите о том, о чем только захотите! Я не хочу быть вам в тягость, надоедать расспросами…       Эрик устало закрыл глаза, задумавшись.        — Она... Она была похожа на Кристину… Не внешне, нет, а внутренне… Любила весь мир, готова была сострадать любому… Такие, как вы, обречены быстро сгореть дотла… Эрик сразу вспомнил ее, когда увидел Кристину...        — Кто? — спросила Кристина почему-то шепотом. — Ваша… матушка?       Он кивнул. Потом начал нервно постукивать пальцами по подлокотникам кресла.        — Пусть Кристина не ждет ничего особенного… Это ведь не роман… — едко заметил он, а после вдруг в один миг посерьезнел: — Она, должно быть, любила Эрика по-своему… Рисовала с ним, придумывала разные истории, это уж у нее выходило чудесно… Все было хорошо; а однажды Эрик услышал, как она плакала, как говорила отцу, наконец-то вернувшемуся к нам, что вряд ли сможет уехать, что няне она не доверяет… Она чувствовала себя виноватой…        — Они хотели… уехать? — спросила с ужасом Кристина. — Просто уехать? Оставить вас навсегда?        — Она не хотела… Но она сходила с ума, думая постоянно об Эрике… Она не готова была принять это… Отец пытался спасти ее от постоянного кошмара… Эрик ушел сам.        — Вы ушли? Сбежали из дому?        — Это было единственное верное решение за всю жизнь Эрика, — Он отвернулся, а после, не меняя интонации, произнес: — Вам пора, Кристина. Уже совсем поздно; Эрик проводит вас.       Кристина, потрясенная, встала.       Она не плакала. Просто смотрела на него.       Черная маска горько усмехалась ей.