Волчонок

Девчонки говорили — и Стайлз думала, — что у них с Дереком отличная «химия». И действительно, со стороны казалось именно так: все эти взгляды во время мозгового штурма, обтирания стен Стилински, прикосновения и довольно-таки собственнические хватки на руках, после которых синяки сходили неделями, навевали на определённые мысли, если не вполне конкретные. Стайлз казалось, что это будет круто — начать встречаться с Дереком, потому что он ей нравился, как может нравится симпатичный — красивый! — парень девочке-подростку с гормонами. Светло-зелёные глаза вызывали в теле крупную дрожь от макушки до пяток, а низкий голос посылал тысячу мурашек по всему телу. Дерек вообще казался Стайлз нереальным с его сильными руками и хмурым выражением лица. Об остальных частях тела лучше и не вспоминать, чтобы не погрузиться в мечты. И предложить ему встречаться стало какой-то навязчивой идеей, которую вскоре удалось осуществить. А до этого приходилось мысленно облизывать полуголое тело с татуировкой на спине и нарываться на грубые прикосновения и оборотнический рык, что уже давным-давно не пугало, а, скорее, подзадоривало на новые подколки. После слов «Ты мне нравишься, хмурый», сказанных в пустом (как думала Стайлз) лофте, между ней и Дереком повисла долгая тишина, прервавшаяся в итоге нелепой оправдательной речью Стилински, которой казалось, что она ляпнула не то. Она пыталась спихнуть это всё на неудачную шутку под тяжёлым взглядом Хейла, пятилась назад, шоркая подошвой кроссовок по полу. Наверное, впервые в жизни Стайлз ТАК боялась оборотней, что в горле пересохло, а перед глазами пронеслась, как это любят говорить, вся жизнь. А в конце, как в хорошей сказке, все остались довольны: через неделю Дерек, скрепя сердце, ответил взаимностью, косясь на оружие с серебряными пулями в руках шерифа Стилински (чистая случайность), а Стайлз смотрела на него, словно на восьмое чудо света. И жили все долго и счастливо! …Пока что-то не перемкнуло в Дереке. До этого были кино, кафе и совместные просмотры старых фильмов в уютной обстановке лофта. Потом последовали признания в любви и жаркие поцелуи. Конечно, всё это сопровождалось непрерывной болтовнёй Стайлз и хмурыми бровями Дерека, неудивлёнными мордашками оборотней и словами «А мы всё знали». Стилински смущалась, пряча пылающие щёки и довольную улыбку за ладонью, а Хейл скрещивал руки на груди, словно стараясь скрыть учащённое сердцебиение от девушки. Они действительно были счастливы. Но, к сожалению, «были» — ключевое слово. И для Стайлз началась полоса, когда выживать стало проще, чем жить. Яркая любовь превратилась в пылающие угольки цвета глаз альфы, нет, волка, что сорвался с цепи в одну из ночей. Стайлз тогда не было рядом — ночевала дома, — на небе сияла полная луна, и зверь Дерека сорвался без своего якоря. Подобного раньше не случалось, даже если Стилински была где-то далеко, а тут вдруг... И никаких объяснений, только выбитое стекло в оконной раме, громкий рык и изорванная в клочья одежда с пятнами крови. Стайлз кричала, звала на помощь, но ни ребят рядом, ни шерифа дома, лишь взбесившийся альфа один-на-один со слабой девушкой, чьей защитой не смогли стать хрупкие кости и болтливый рот. В ту ночь он взял её в первый раз, сильно, резко и больно. Волк запечатлел, пометил пару, и теперь Стайлз никуда не могла от него деться. Оставалось — и остаётся — молча кивать, бледнея от вида удлинившихся клыков, соглашаться со всем, теряя себя. Зверь подчинил себе Дерека и Стайлз, поставив на колени, прогибая под собой. И каждое полнолуние Стилински хотела — хочет — удавиться, потому что терпеть подобное становилось с каждым разом всё труднее. А Стайлз любила рисковать. Поначалу она сломя голову нарушала запреты, выходя за рамки дозволенного волком, делала всё, только бы вернуть себя прежнюю. Но волк ощерил пасть одной ночью и жестоко выбил подобные идеи из её головы. А Стайлз так не хватало свободы, в голове крутились мысли, как бы выжить с этим существом, что оставляло в светло-зелёных глазах один холод и животную страсть, от которой леденящие душу мурашки проходили по всему телу. И подобное происходило каждую полнолунную ночь. Дерек на утро ничего не помнил, но всегда просил прощения, утыкался носом в чужую шею и умолял не уходить. Стайлз бы всё равно так не поступила — он знал, но продолжал говорить. И дело не в великой любви к Дереку (хотя это тоже было), но больше в запечатлении, что навсегда связало оборотня и человека. От осознания этого всегда становилось так горько, что жить и правда не хотелось. Но забота Дерека успокаивала и придавала сил. Наверное, только благодаря ему Стайлз научилась выживать по полнолуниям. Ведь лишь это и оставалось.