Le Noir

«Мне все равно, когда ты вернешься», — повторяет он строчку песни вслух. Где-то за спиной, неподалеку от этого двора, жужжит автомагистраль. Свист такой, будто тамошние водители в этот вечер возомнили себя участниками «Формулы». Качели, о которые он опирается, жалостливо ржаво поскрипывают, не желая оставаться безучастными, и едва отъезжают назад под весом его тела — механизм заледенел от мороза. «Мне все равно…» — шепчет вполголоса, грея ладони дыханием. Холодно, и карманы джинс уже не спасают озябшие руки. Проходящая мимо пара не оборачивается — им нет дела до человека, который решил, что сегодня — наилучший вечер, чтобы сбрендить и начать монологи с самим собой. Ведь вечер правда чудный. Два высотных дома позади него кидают бледные блики на окна нужной ему пятиэтажки. Фонари, опоясавшие аллею, добавляют бесцветного тусклого света на улице. Здесь все еще футуристично-темно. Ему от этого начинает казаться, что он — герой самого, что ни на есть, третьесортного бульварного романа. Он проживает этот вечер в сотый раз. Будто сотый читатель решился открыть эту историю и перевернул очередную страницу, прошелестев концами пальцев по бумаге. «Мне все равно, мне все равно! Мне. Все. Равно.» — стучит зубами, отплясывая. Он уже не чувствует стужи на улице — это сквозит у него внутри. Сквозит и впивается колким ядовитым ветром. А в голове вот ни единой мысли. Правда. Не единой мысли и ни одного чувства. Но, несмотря на это, он не сводит взгляда с темных окон. У Химчана глаза тоже темные-темные. Как эти пустые окна. Как холодное непроглядное небо января. Как душа Енгука и вся его жизнь, ничего не стоящая без Химчана. «Когда ты вернешься?» — крутится в голове невпопад.

***

Их «это конец» наступил уже более двух месяцев назад. Их «нам больше не видеться лучше» разрывало Енгука первое время так, что он хотел уничтожить Химчана. Вытрясти всю душу. Выплеснуть все его чувства себе под ноги и смешать с грязью мутных ноябрьских луж. Енгук хотел, но не мог. Потому что Химчан, пожертвовав собой, забрал после ухода всю ту боль, которую им предназначалось бы разделить на двоих. Поровну. И впервые парень молчал — казалось, открой он рот, все находящееся внутри в самом деле выплеснется наружу как поток нескончаемых эмоций. А вот Енгук оставил себе ненависть. И он пользовался ей по максимуму. Он ненавидел Химчана так, что, казалось бы, даже позабыл, как любил его. И ему не раз довелось кричать об этом. Мысленно, вслух, перебирая все эпитеты — красочные, обвиняющие и самые уродливые. Странно было для себя открыть, что ими язык полон больше, чем словами о прекрасном. Странно, но очень удобно.

Енгук думал, что громче — значит сильнее. Неправда. Но так — в крике и ненависти — зарождалась его супернова.

Этот затравленный смогом город, дышащий свинцом и набитый безразличием как упругая резиновая бочка, был готов вот-вот разорваться и окунуть все распластавшееся поблизости в свое болото содержимого. Похоже было, что он обретет себе могилу и раскинет свои конечности дорогами в другие города, напоминая о своей грязной аморальности. Когда они впервые приехали сюда, чтобы снять на краю маленькую квартирку, Химчан ежедневно просил Енгука повторять свои признания в любви. Его губила бесчувственность и он неизменно боялся того безразличия, которое при въезде город раздавал визитками своим новым жителям. Но фраза безотказно повторялась, и душа Енгука пустела с каждым произнесенным звуком. Ровно как и его голова. И его чувства. Будто он все же погряз или его заволокло. «Когда ты слушаешь мотив одной песни, и даже если любишь ее насколько, что, кажется, готов слушать всю оставшуюся жизнь, она, в итоге, приедается и теряет смысл. Надоедает — здесь ничего не поделать. Остается лишь только сменить пластинку», — так еще в ламповом ромашковом детстве это описывал Енгуку его брат Еннам, подавая брату диск смолистого цвета, когда младший, встав на стул и поднявшись на цыпочки, попытался сменить в проигрывателе винил. В тот раз ему это не удалось — он упал со стула, разбил коленку и круглый носитель музыкальных записей David`а Bowie. В этот раз он разбил сердце. А свои чувства оставил пылиться на той же полке, где остались лежать виниловые диски. «Strawberry Fields Forever» зазвучала в его голове, едва приглушенное уже другими далекое воспоминание коснулось мыслей.

Сначала Енгук думал, что его любовь к Химчану безгранична и бесконечна, будто вселенная. Теперь Енгук думал, что его любовь к Химчану иссякла и изжила себя. Он ошибался дважды.

Химчан рисовал грустные, тусклые черно-белые картины акрилом. Совсем редко фоном мелькал красный цвет. Готовые холсты претили его жизнерадостным взглядам на жизнь. Их изображения напоминали ему о городе, а посему пугали и отталкивали художника. Это было похоже на его внешность, которая всегда казалось отчего-то окружающим «мрачной». И это напоминало самого Енгука, потому что он как раз и был мрачным. Но Химчан слишком сильно любил его улыбку — не дежурно-вымученную, которой Енгук имел привычку улыбаться всем знакомым. А настоящую — сердечную и теплую. Потому что Химчан видел в Енгуке лишь радушие, но отказывался разглядывать в нем угрюмого человека. Он смотрел на него своими черными глазами как сквозь призму тепла, которую излучал сам. И которой делился с Енгуком — ее хватало на двоих. «Улыбайся», — просил Химчан. И угрюмый Енгук становился другим, когда рядом был ласковый Химчан. Потому что только лишь этот парень мог вызывать у него искреннюю улыбку. Енгук хотел измениться, но не смог. Он остался таким же как был, пообещав себе забыть о Химчане и об их отношениях. Теперь вот только стоял и ждал, пока Химчан придет. Он так сильно не хотел, чтобы у Химчана появился еще кто-то, что даже начал этого бояться. И страх был его всем. Поэтому каждый вечер он возвращался к дому Химчана. Ему необходимо было убедиться, что парень придет домой в полном одиночестве. Что он все еще чувствует всю эту боль, что он все еще любит Енгука. А самое главное — что он еще не погряз в этом городе. Потому что, едва это произойдет, не станет их обоих.

***

Он выдыхает пучок теплого дыма и переводит взгляд на наручные часы. Стрелки показывают 20:59. Поволока пушистого снега заметает улицы. Химчан возвращается, словно луч солнца, брошенный и окунувшийся в этот холод зимней ночи. Будто задыхающийся, но не позволяющий себе стать хоть на мгновение уязвимым, луч. Он останавливается и бросает на стоящего поодаль Енгука полный горечи взгляд. Банг даже чувствует ее у себя внутри. Она небрежно, но резко опускает кисть, на конце которой черный акрил — он мажет по стенам души Енгука и краска застывает фактически сразу же. Кажется, эту горечь теперь нельзя будет вымыть никаким алкоголем. Ее нельзя будет унять совершенно никак. Енгук, как всегда, ошибается. Бездонно-черное замерзшее небо все так же стряхивает с себя вовсе пресный и бесцветный холодный снег. Химчан, не сказав ни слова, скрывается за дверью подъезда. Свет в окне загорается. Енгук нехотя разворачивается. Он, как всегда, не чувствует ничего. «Мне все равно, когда ты вернешься. Только возвращайся скорее в мое сердце, Ким Химчан.»