Le Noir

Слишком темная ночь, слишком счастливые улыбки. Они идут, шумно обсуждая свою жизнь и каждого прохожего, безустанно матеря проезжающие мимо машины и показывая вдогонку водителям нецензурные жесты. Это их пьяная молодость. Это их гормоны играют. — Мы ведем себя как свиньи, — пьяно усмехается блондин всем этим выходкам едва ли знакомой компании, в которой ему сегодня довелось провести вечер. Он хватает долговязого паренька помладше за рукав его «охуеть, какой дорогой, потому что брендовой» джинсовки и тянет в какую-то подворотню, без сожаления уходя по-английски ото всей этой толпы. Его друг упирается немного поначалу: «Давай останемся, это же круто». «Не очень», — выносит вердикт блондин. По крайней мере, это не круче, чем развязно ненасытно целоваться, переплетая языки и вжимая своими сильными руками долговязого в стену в самом темном, наверное, переулке Сеула. — Прости? — оторвав свои губы от чужих, но все еще впиваясь в них взглядом, произносит блондин. Долговязый каверзно улыбается. Он в восторге от этой их игры. Каждый раз, когда они якобы невзначай целуют друг друга, их руки заползают под майки, касаясь чувствительной кожи партнера, беззастенчиво исследуя каждый участок тела, не зная остановки и запретов; каждый раз, когда они судорожно выдыхают в поцелуй, опьяненные желанием и стонут в унисон — между ними нет любви, это — не отношения. Они просто извиняются, как-будто ничего не произошло. Мелочь, наподобие той, что наступить кому-то на ногу в общественном транспорте или случайно задеть локтем прохожего. Игра в «прости» ничего не стоит — они продолжают жить своими жизнями порознь, не обращая внимания на то, как часто бывают вместе и как часто желают оставаться наедине. Позже они обязательно перерастут все это. По крайней мере, так они себе обещают. — Прости, — скользя губами по груди Чунхона, шепчет едва слышно Чоноп. Парень выгибается ему навстречу, царапая короткими когтями его спину и так же коротко тихо стонет. Блондин поднимется выше, целует младшего в губы, а тот сходит с ума и продолжает слабо стонать, но уже в поцелуй. Чоноп отрывисто выдыхает, и из груди его рвутся слова, которых он никогда не скажет вслух. Он испытывает чувство, в котором никогда не сознается — ни ему, и тем более — не себе. Чунхон вязко, тягуче и судорожно всхлипывает: — Чоно-о-оп, — и кончает, пытаясь отдышаться от яркого оргазма, когда блондин только близится к разрядке, продолжая медленно двигаться в нем, потому что сегодня хочет проникнуться тем, насколько младший чувствительный и уязвимо-нежный в его руках. — Прости, — тихо произносит Чунхон и тянется губами к губам Чонопа, затягивая в новый, полный теплой перченой нежности, поцелуй, — прости, — коротко целует снова, — прости, — и еще раз, — прости. Чунхону приятно так, что у него начинают покалывать кончики пальцев. Почему-то сейчас он чувствует какой-то слишком приятный осадок на душе — до того приятный, что впору начинать страшиться своих чувств. Но Чоноп сбивает его с мыслей, легко скользя губами по внутренней стороне бедра. — Прости, — горячо шепчет он и, переведя затуманенный взгляд на младшего, сам лезет за поцелуем.

Может ли это никогда не кончаться?

***

Их отношения на самом деле заходят слишком далеко — Чоноп осознает это, когда встает в пять часов, чтобы поднять Чухнона, которому от его квартиры ехать до университета два часа. Когда он готовит завтрак младшему и выглядывает из окна в темноту улицы, где рассвет еще не наступил. Держа в своих руках чашку с горячим кофе, слушает шум воды, доносящийся из ванной за спиной. Когда он надевает в коридоре свой шарф на, как обычно, упирающегося и холодно (до дрожи в зубах), но зато по-модному одетого Чунхона. Натягивает на его руки не принадлежащие младшему перчатки: — Там очень холодно. Минус двадцать три. Стой, терпи, ты же не хочешь заболеть? По крайней мере, я с тобой больным возиться не хочу. Когда на прощание перед выходом коротко целует Чунхона на пороге собственной квартиры. — Прости? — на автомате произносит Чоноп как-то слишком сипло и понимает, что их отношения перешагнули за грань «мы просто дурачимся». Он с опаской ловит эту идею в своей голове и голыми руками душит, не давая права пустить в сердце свои тонкие цепкие корни. Это какой-то новый уровень, к которому они оба, по мнению блондина, не готовы. Это то, чего они клятвенно пообещали не касаться никогда. Он не слышит, как сердце Чунхона пропускает удар и затем, нагоняя темп, начинает бешено-бешено колотиться. Парень, не ответив ничего, выходит в подъезд. Он так и остается стоять какое-то время, пока за его спиной закрывается дверь в квартиру. А после срывается с места — нельзя опоздать на метро.

***

Новая девушка Чонопа совершенно неотразима — она похожа на маленькую грудастую эльфийку, у нее мягкие длинные локоны, свивающиеся с плеч выкрашенным в медово-русый цвет прядями, такие же мягкие аккуратные губки, уголки которых вечно приподняты в кокетливой полуулыбке, и стреляющие игриво по сторонам глаза. У нее приятный мелодичный голос и она пахнет Chanel Chance. Ее тонкие запястья увешаны переливающимися браслетами, а сама девушка всегда ходит лишь в коктейльных платьях. — Херин, — представляется эльфийка. — Зело, — вторит парень и называется не настоящим именем, а прикрывается излюбленной кличкой. Губы Чунхона дрожат и из них так и стремится выплеснуться вся та правда, все те чувства, все переживания. Он хочет рассказать ей, чем они с новым парнем девушки занимаются постоянно, фактически — ежедневно. Но все слова встают у него комом в горле, едва только к ним подсаживается Чоноп, сделавший заказ за троих. Поперек горла у Чунхона останавливаются и его чувства, едва ему стоит заметить, как влюбленно и заботливо смотрит на девушку Чоноп. Как жмется к ней, соблазнительно приобнимая и шепча что-то на ее маленькое ушко. — Ну, познакомились? — Зело слышит этот вопрос как-будто сквозь толщу воды, щебет девушки в ответ и остальные реплики пары — тоже. Чоноп переводит взгляд на Чунхона, потому что, по мнению блондина, из него ужасный актер и он смотрит на девушку просто никак. В отличие от того, как смотрит на Чунхона. У Чонопа руки тянутся поправить воротник сидящего напротив парня, но он позволяет себе только поправить выбившуюся прядь волос девушки. У Чунхона в голове крутится только: «Я люблю тебя, люблю тебя, люблю, люблю, люблю», — и он отчаянно молчит, не слыша заданный в третий раз вопроса девушки. Чонопа тошнит и он ненавидит все это представление, которое разыграл. Девушка, в свою очередь, слишком навязчиво намекает на поцелуй, заглядывая своими огромными невинными глазками в его лицо, и блондин касается ее губ своими совсем легко. Он мажет губами по этой кажущейся ему сейчас до неприятного липкой помаде — потому что привык целовать вечно обветрившиеся и искусанные губы сидящего напротив. И за своими чувствами не слышит, как Зело, шаркая ногой, неловко сметает осколки своего сердца под стол. — Я люблю тебя, — произносит едва слышно Чунхон, а затем едва лишь громче, — прости? Зело знает, что такое «неправильно». И от одной только этой мысли становится удушающе-горько. Зело знает как надо — поэтому не решается продемонстрировать трепетную искренность своих чувств. От этого голову словно набивают воздушной, приторно-сладкой ватой, а еще совершенно — просто до электро-разрядов на кончиках пальцев — незачем дышать. Предательские слезы слишком быстро заполняют глаза, но он пытается их сдерживать так долго, что не видит перед собой ничего — только бездонный океан чувств, который заполнил каждую клетку его организма, вылившись из разбитого сердца-сосуда. Парень выходит из-за стола, удаляясь прочь. Он знает, как эта история должна закончиться. Он больше никогда в жизни не хочет видеть блондина.