Le Noir

— Чоноп? — Хен? — Ты что не спишь, мелкий? — Просто рано встал. — Так, а это что такое? — Химчан прищуривает глаза и въедливым взглядом преследует своего тонсена. Чоноп напрягается: но он ведь был предельно аккуратен и убрал все на свои места, он точно это помнил. Даже если и попользовался разок, ну что такое? Вернул же все. Помыл. И на свои места расставил. Но лис, вопреки мнению парня, подходит к нему самому и, кладя руку на запястье младшего, поднимает ее перед глазами самого танцора, указав на расплывающееся красное пятно ожога. — Это что я спрашиваю? — повторяет Ким тише, будто теперь боится разбудить остальных. В глазах его играет беспокойство. — А, ва… вафли, — просто и рассеянно отвечает Чоноп. — Вафли, — наводящее повторяется сабвокалист. — Ну да. Такие, решеточкой, какие ты делал раньше, я пытался. Приготовить. Вот, — рука Чонопа ожила, и он помахал ею в захвате лиса перед носом старшего, — чуть-чуть не получилось. — Французские, значит, вафли, — вижуал недовольно наигранно выдыхает и тащит танцора за собой, обязательно бормоча себе под нос, какие они все же без его высочества беспомощные. Скоро и стакан воды не смогут налить. Заходя на кухню и заводя сюда Чонопа, Химчан краем глаза замечает, что их танцор действительно не оставил никаких следов преступления и все разложил по местам.

***

Ким, сидя на кухне за столом, напротив самого Муна, аккуратно растирает ожог младшего какой-то леденящей мазью, как заговор повторяя, что это скоро пройдет. Младший действительно думает, что это заклинание, чтобы его ожег прошел быстрее. Танцор облокачивается о свою руку, припадая головой и стараясь вздремнуть — ему приятно от движений рук сабвокалиста, а восходящее солнце где-то за окном играет на тонкой корке снега, предвещая морозный день. — И где вас только таких… Ладно, ладно, — заканчивая процедуру, Ким перекрывает ожог эластичным бинтом, — иди уже, досматривай свой одиннадцатый сон. — Хен, а как же вафли? — сквозь зевок спрашивает танцор, не раскрывая глаз. Его рука, опущенная Кимом, безвольно падает на поверхность стола. Химчан цокает. Чоноп съеживается. — Будут тебе вафли, — тихо обещает старший и пытается выпинать из кухни, — иди вот лучше, поспи еще немного. А то совсем несобранный. Еще чуть-чуть и об ноги свои спотыкаться начнешь. Чоноп улыбается ворчливости Химчана. На душе теплеет от этой заботы, смачно прикрытой коркой недовольства. — Да, хен, — сонно тянет он и зевает. В их доме вновь воцаряется тишина. На кухне самозабвенно возится лис.

***

— Вафли! Вафли! С черничным сиропом! — рецензируя, восхищается на весь дом Зело и скачет галопом из кухни, чтобы оповестить всех: на самом деле, причина есть, потому что до этого вижуал держал их на строгой диете. Химчан, к слову, вновь начинает ворчать, припоминая, что макнэ вырос только ростом: да, пять лет назад счастливый пятнадцатилетний парнишка, скачущий по всему дому и звонким голосом оповещающих о приятных изменениях в меню, выглядел мило. Сегодня же двадцатилетний мужлан ростом под два метра будил не только группу, но и всех соседей своим гулким: «Вафли!». Что уж говорить о грохоте от его кабриолей и па де ша горного козла. — Слишком тонкие стены, — первым на кухню вваливается Енгук, потирая глаза спросонья. — Мелкие радости жизни, — жмет плечами Ким, защищая младшего, — позволь им просто быть. Друзья вымучено улыбаются друг другу, а затем вижуал, резко изменившись в лице, тычет кухонной лопаткой в лидера. — Чистить зубы, — командует он. И когда к воплям мелкого добавляется басистое нытье самого старшего, Химчан закатывает глаза, думая, в каком бедламе ему приходится обитать. И обязательно припоминая, что группа без него бы не выжила. Следующим на кухню является Енджэ. Парень, вяло поздоровавшись с Кимом, достает из ящика со столовыми приборами ложку и придирчиво рассматривает свое отражение в нее, поправляя уже причесанные пряди волос. — Тебе здесь все равно некого соблазнять, — щебечет Химчан, ставя тарелку с аппетитным блюдом перед носом главвокалиста. Ю уже раскрывает рот, собираясь остро ответить, но к ним присоединяется Дэхен: главный обжора группы, не раскрывая глаз, вплывает в комнату, ведомый приятным ароматом. И младший вокалист переводит внимание на него. — А вот и первый предводитель термитного царства. Наш ненасытный мух ц-ц. Чон на это не отвечает, а только обводит ладонью сзади Ю за шею и резко надавливает пальцами по бокам. Енджэ подпрыгивает на месте от неприятного ощущения, а Дэхен блаженно улыбается своей выходке. — Ну что? — взбудораженный старший вокалист поворачивается к вижуалу, хлопнув разок в ладоши от предвкушения и потирая их друг об друга, — что сегодня за праздник? — День вкусняшек! — нараспев тянет Зело, забегая следом и выхватывая стул, который уже облюбовал было Чон, а затем и вовсе садясь на него. Между парнями завязывается битва за предмет мебели, но в итоге Енгук, закончивший процедуры в ванной, на своих лидерских правах забирает у них табурет и садится на него сам. Младшие начинают новую атаку, теперь их жертва — лидер, а оружие — несносное нытье. Банг, поправив рукава своего халата, ставит ультиматум: справедливо напоминает им, что они вчера строили форт в своей комнате, поэтому остальные стулья у них, и тащить их оттуда, следовательно, самим Чхве и Чону. Енджэ, гипнотизируя взглядом вафли, предвзято сообщает, что не собирается набирать вес, и чуть отодвигает от себя тарелку. Затем придвигает, оправдывая это тем, что лишние двести грамм будет легко убрать. И вновь отодвигает, удрученно выдыхает и придвигает. Эта борьба с самим собой продолжается до тех пор, пока Енгук не придвигает ему тарелку и не говорит, что это неплохо для парня — прибавить немного в весе. Енджэ удосуживает лидера взглядом, говорящим: «Чья бы корова мычала», но вслух не отвечает и начинает поедать глазами аппетитное блюдо. Ладно. Разок можно. — А кленовый сироп есть? — выдыхает он сконфуженно. Химчан смотрит на него выжидающе, сложив руки на груди, и только когда Ю, поборовшись с собой, выдавливает короткое «хен» напоследок, сабвокалист расплывается в широкой улыбке, радуясь этой маленькой победе, и достает бутылочку с любимым соусом главного вокалиста. — Держи, тонсен-а, — протягивает он сироп и изощряется потрепать младшего по волосам. Тот фыркает и плюется, ершится и кряхтит, краснея. Енгук смеется этой маленькой заварушке. Чон и Чхве появляются здесь, таща за собой по паре табуретов каждый. — А где Чоноп? — спрашивает Ким, рассадив остальных по местам, расставив уже все блюда на стол и не выловив макушки того, кто так требовал вот этих самых вафель. — Спит, — жмет плечами Зело. — А… — у сабвокалиста даже слов нету, чтобы выразить возмущение. Либо его отвисшая челюсть не дает закончить фразу. — Он сказал, что не хочет есть, — сообщает Дэхен, заглядывая в глаза Киму и ища в них разрешения заполучить порцию танцора — четверть содержимого на его тарелке уже отсутствует. Но его светлые мечты разбиваются о стену недовольства кухарки всея B.A.P. — Ну, я ему сейчас, — сузив глаза, шипит вижуал и, сдергивая с шеи фартук, сминает его в руках, бросая вещицу прямо здесь же, на кухонный пол. Банг прикрывает глаза и тихо медленно выдыхает, проявляя верх терпимости к такой халатности по отношении к порядку в этом доме. Химчан пулей выскакивает из кухни, однако, стоит ему войти в комнату, вся злость испаряется. Ким, тихо вздохнув, подбирает мягкую игрушку в виде плющевого дракона, которую на днях Зело подарила одна фанатка (как огнедышащий только оказался в их комнате) и, проходя вперед, вплотную подходит к кровати Муна, который преспокойно себе дремлет. Будить Чонопа не хочется совершенно, но через полчаса они уже должны выезжать на съемки, поэтому смысла оттягивать момент Ким уже не видит. (Этот недотепа все равно будет спотыкаться о каждый порожек, даже если проспит двенадцать часов подряд). Сабвокалист аккуратно присаживается на кровать к спящему и трясет его за плечо: сон младшего чуткий, оттого разбудить его не представляет сложности. Но Чоноп, едва лишь оторвав нос от подушки, утыкается обратно, мигом закрывая глаза и хитро улыбаясь: — Хен, я сплю, — сонливо шепчет он. — Йа, обманщик, — шипит Ким и тычет парня под ребра. Танцор съеживается от этого, но глаз не раскрывает. И тогда Химчан идет на главную пытку: щекотку. — Все, Чоноп, ты доигрался, — беспощадно объявляет Ким и, усевшись на бедрах Муна, задирает его майку, начиная подушечками пальцев мягко водить по ребрам. Чоноп хихикает, вырываясь и, протягивая сипло в одно слово: «Нухе-е-ен», — притягивает вижуала к себе обеими руками, распахивая глаза. Их лица оказываются ближе, чем можно рассчитывать. Парни смотрят друг на друга, изучая черты лиц словно заново. Воздух между ними медленно плавится. Руки Кима все еще утыкаются в оголенные ребра Муна и он размышляет, что все еще можно спустить на тормоза — просто вот сейчас раз — и отстраниться, улыбнуться, перевести в шутку. Наивный Оппи все поймет. Но наивный Оппи не опускает ладоней с шеи Химчана, и даже наоборот — ведет ладонями выше, пальцами утыкаясь в коротко остриженный загривок и аккуратно проводя по жесткому выкрашенному волосу. От неловкости ситуации сабвокалист негромко прочищает горло, мол: «Парень, отпускай». И, в противовес этому, не сводит взгляда с сонного лица: Чоноп в задумчивости прикусывает губу. — Там… готовы эти… французские… — запинаясь, подает голос Ким. — Вафли, — твердо вполголоса подсказывает Мун, сон с которого сошел на нет. — Точно, они, — угловато улыбается старший, — ты что, больше не хочешь? Вопрос звучит двузначно, когда они находятся в таком положении. Ситуация начинает набирать рисковый оборот: Чоноп не отпускает хена слишком долго, а лишь кончиками пальцев игриво водит по загривку. Вижуал перекрывает все свои безрассудные неприличные мысли тем, что это все еще может быть жутким, но прекрасным сном, или очередным заскоком танцора, у которого их не счесть. Еще секунда — и он отпустит старшего, мягко улыбнется, встанет и пойдет уже есть свои дурацкие вафли. Даже если Химчан и помышлял о чем-то большем между ними раньше, переносить в реальность подобные мысли было страшно и совестно. В первую очередь — совестно было перед танцором. И вижуал облизывает свои пересохшие губы, потому что глубоко подсознательно надеется, что нет, не он один об этом грезет. Чоноп притягивает лицо Химчана ближе. — Хен, я, кажется, не хочу больше вафли, — просто отвечает он. — Как это — не хочешь? — слишком громко возмущается старший, подрываясь с места, уже выдумывая сходу целую тираду на тему, как он все утро старался и готовил, вместо того, чтобы тоже поваляться еще немного в постели и понежиться в простынях, к примеру. Сознание грустно ухает и подтверждает — все это очередная уловка танцора, чтобы избежать праведного гнева Химчана. Но Чоноп, вопреки доводу, притягивает его еще ближе, отчего Ким может почувствовать дыхание парня на своих губах и невольно задерживает свое. Он гулко сглатывает. Мун рушит последние грани и маленький фортик неприступности вижуала сообщает о том, что все. Хана ему. Пипец. Идет на дно, загубленный вражескими силами. — Вот так, — тем временем почти беззвучно выдыхает танцор и осторожно касается сначала большим пальцем губ вижуала, а затем мягко проводит по ним своими и, не отстраняясь, выдыхает, — теперь я хочу французский поцелуй. Химчан чувствует себя мальчишкой в руках младшего (что за бессмыслица). Кружащие голову ощущения негой разливаются по груди и посылают импульс, разгоняя кровь по венам и заставляя сердце колотиться так, что пульсирует даже где-то в висках. А еще он не успевает ответить, что такой способ возмещения недосыпа его устраивает — Мун безапелляционно просовывает свой язык в его болтливый рот. Когда вижуал дает волю действиям, руки Чонопа соскальзывают, и он, забравшись под ткань майки старшего, проводит по его лопаткам, обхватывая и прижимая парня к себе со спины, а после аккуратно опускает руки на бедра Кима. Старший хаотично шарит ладонями по его торсу, продолжая медленно целовать. И все еще не понимая толком, какого черта. Безумие. За спинами раздается глумливый смех Енгука, и пара резко отрывается друг от друга. Поздно. Репер уже стоит в дверях, сложа руки на груди и во все глаза наблюдает за происходящим здесь. — Идиоты, — скалится лидер своей фирменной широченной улыбкой, — вафли-то бельгийские. Банг убегает в гостиную с улюлюканьем и гоготом под стать дикому лосю во время брачного периода. Оставшаяся в комнате пара ошалело разглядывает друг друга с минуту, а после тихо смеется. И Химчан прячет свое лицо в майке младшего, пока тот поглаживает его по спине. «Он прав», — думает Химчан, — «стены здесь очень тонкие».