Архивы нашей памяти

            Солнце печёт так, что от жары кружится голова. На лбу прозрачным бисером выступают капельки пота. Влажные ладошки отчаянно цепляются за кривую ветку старого ясеня. Харли с опаской смотрит вниз. Хотя здесь и не слишком высоко, но, если упадешь, можно неслабо приложиться. Харли жарко, Харли искусана комарами, прячущимися от летнего зноя в курчавой кроне дерева, Харли крепко держится. Черт дернул её забраться на крышу этого старого, рассохшегося сарая. Хотя нет, не чёрт. Джокер. Всегда он. Впрочем, разница невелика. Да и Харли практически не сопротивлялась. Глупая, понимает ведь, что нехорошие у Джокера шутки, знает, что зря связывается, что «против правил», да только от этого ещё интереснее. И ведь хотела бы отказаться, но не может, всё равно каждый раз идет за ним, куда позовет, делает, что скажет, даже когда грубо, даже когда больно, — ей уже не привыкать, — даже когда огребают они за это по полной. Сколько раз пыталась убедить себя в том, что ни черта это не весело, всё тщетно. Весело ей с ним, как ни крути, и оба они это знают, хоть вслух этой простой истины никто не произносит. Да и зачем, им всё понятно без слов.       Все началось, как всегда, спонтанно. Для неё, не для него. У Джокера план всегда подготовлен заранее, продуман до мельчайших деталей, чтоб без сучка без задоринки, чтобы всё, как он хотел. Кто знает, сколько там этих планов в его больной, — в этом Харли не сомневается, — голове, сколько тузов в рукаве он хранит. Черт его знает.       Он подошел к ней сзади — привычка. Подкрался тихо, хищно, как кошмар из темноты. Его присутствие она чувствует гусиной кожей, мурашками, бегущими по спине. Что-то холодное склизкое ворочается у неё внутри, в районе рёбер, а затем затихает, выключается вместе с её инстинктом самосохранения.       Он хитро щурится, уголки губ поднимаются вверх в равной ухмылке, в глазах горит огонь, ей богу, не предвещающий ничего хорошего Но Харли не боится, напротив, она заинтригована. В ней просыпается азарт, спортивный, можно сказать, интерес. Игра началась.       Он смотрит на нее пристально, будто изучает под рентгеновскими лучами, не говорит ни слова.       «Идем», — ухмыляется. И она идет за ним, как и всегда, покорно, безропотно, с радостью. Светится от счастья, что взял с собой, позволил принять участие в очередной затее, пусть и не слишком хорошей. Для него они все хорошие, значит, и для неё тоже. Нужно всего лишь залезть на крышу сарая, да поделить оттуда за Барри и Тоддом, а когда они подойдут достаточно близко, топнуть два раза ножкой и в кроне дерева укрыться. Дело нехитрое. Что-что, а по деревьям прыгать она умеет, не впервой мартышке белобрысой. И все равно отчего-то страшно, упасть боится что ли или пропалиться, черт знает, да только нельзя ей сегодня лажать, нельзя провалить дело: опасно его расстраивать больше двух раз подряд, у Харли на счету уже пять. Собраться и не пасовать — вот всё, что от нее требуется. На ум приходит наставление Джокера: «И смотри, не грохнись, места попрочнее выбирай. Кто тебя потом по кусочкам склеивать будет?» Сглотнув поступивший к горлу тяжелый комок, Харли нащупывает ногой место, куда можно ступить. Зорким взглядом смотрит через всю улицу, находит две долговязые фигуры, движущиеся как раз в её сторону, довольно улыбается. Давно пора их уже проучить, слишком много о себе возомнили, слишком много наглости в себе носят. Ну, ничего, джокерова шутка выбьет из них всю дурь, век не забудут, это уж точно. Харли с нетерпением ждет момента, часа расплаты, как говорится. Вот они уже близко, практически там, где нужно. Она делает пару шажков, мельком смотрит вниз — ошибка, за которую она тотчас же и поплатится. Давно бы пора запомнить: хочешь удержаться наверху — не смотри вниз. Учили же, сам Джокер учил. Тычками да толчками, просто, доходчиво. Перед глазами пляшут разноцветные пятна, всё идет кругом и на секунду кажется, будто земля уходит из-под ног. Нет, не земля. Крыша. С громким треском она проваливается под весом девчонки, а вместе с ней проваливается и Харли, и такая хорошая шутка. Харли тоненько вскрикивает, камнем падая вниз, на холодный бетонный пол сарая. Колени разодраны в кровь, ногти обломаны, сбиты ладошки. Жжёт, щиплет. Плюс один провал в её копилку. В прямом и переносном смысле. Хороший каламбур. Джокер оценил бы, если бы не был свидетелем того, как глупо и позорно эта маленькая идиотка загубила весь его тщательно выстроенный, безупречно продуманный план. Видимо, не безупречный, раз не учитывал одну маленькую деталь — никудышную сообщницу. Харли сидит на полу, плачет беспомощно и тихо, чтоб не услышали. Большие горячие капли текут по щекам и подбородку, и в них яркими бликами отражаются боль и обида. Маленькая неуклюжая Харли, даром что научилась вертеться на гимнастических кольцах. Что толку, раз на ногах устоять не может. Джокер врывается в затхлое помещение, прибегает практически тут же, срывает с петель трухлявую дверь. Это нетрудно, она ведь на соплях висит, а ярости в нём хоть отбавляй. Подлетает к Харли, сидящей на корточках и утирающей слезы, пихает больно и сильно, так, что та снова валится на пол грудой хрупких косточек. Теперь и локти тоже разодраны, да это ничего, перетерпит, и не такое за все эти годы сносила. «Такой план похерила, малявка, — зло шипит он. — Как знал, что все запорешь». Знал ли? Скорее, чувствовал. Шестым каким-то чувством. Так и думал, что нельзя этой дурочке серьезное дело доверить, а уж тем более по крышам давать карабкаться. Так и думал, что упадет. Того и гляди все кости себе переломает, а ему отвечать, подчищать за ней недоделанное, да слушать, как она сопит, глотает слезы, а у самой губы трясутся так, что вот-вот разразится в истерике. И ведь не хотел было брать с собой, не хотел, чтоб даже близко вертелась, а взял. В который раз взял, несмотря на дурашливость, глупость и феноменальное умение всё запороть. Отчего, сам не знает. Да только есть что-то в этой девочке, куколке для кукловода. Видит он, как она смотрит, с доверием, обожанием даже, как никто ещё не смотрел. И пусть ни к чему она ему совсем, не нужна, мешается только под ногами, а невесело без неё шутить, не хватает чего-то, всегда не хватало. Оттого и берет он её всякий раз с собой, оттого и треплет по светлой макушке после очередного толчка, подзатыльника. Оттого и не может понять, почему девчонка сама к нему ластится, путается под ногами, даже когда получает за это, оттого и думает про себя: «Пускай путается». Он не возражает. Джокер хмурится, оглядывает Харли внимательно, снисходительно даже. Легким движением ставит на ноги. Стоит, хоть и трясется, как осиновый лист. Значит, ноги целы, и то хорошо. Берет её за запястья, снимает руки в локтях. — Больно? — спрашивает. — Щиплет, — тоненьким голосом пищит Харли. — Сгибать, спрашиваю, больно? — Джокер повышает голос, намучается он с этой дурочкой, ох как намучается. Видит её заплаканные глазищи, испуганный взгляд, усмехается, уже не сердито, почти что по-доброму. — Ладно, идем. Джокер хватает Харли за руку, тащит куда-то, она плетется сзади послушно, не упирается, ни о чем не спрашивает. Джокер оборачивается, глядит на неё мельком. Вид у малышки, конечно, жалкий: на лице застыли робость, испуг, смотрит исподлобья, как нашкодившая собачонка. Светлые хвостики растрепались, поникли, висят теперь, словно пакля. Кровоточат коленки, ладошки все в пыли, розовая футболочка порвалась на плече — зацепилась, должно быть.       Джокер хмыкает, усерднее тащит Харли за собой. Вот они и в пункте назначения — перед ними белые с желтыми пятнами двери медицинского кабинета, запертые, конечно. — Здесь стой, — бросает Джокер, отпуская руку Харли. Разворачивается, идет прочь. — Вернусь, — добавляет односложно, не оборачиваясь.       Возвращается через четверть часа, звенит хиленькой связкой ключей на зеленом брелке. Опрометчиво, мисс Визл, хранить их все в одном месте, очень опрометчиво. Усмехается сам себе, перебирает ключи в поисках нужного, с квадратной головкой, говорит Харли, чтобы посторонилась. — Заходи, только быстро, — говорит он, отпирая дверь. — Не спорь, — пресекает её попытки что-либо пикнуть.       Комната светлая, насквозь пропахшая лекарствами. Харли ступает осторожно, все время озираясь по сторонам, Джокер идет уверенным, широким шагом, подводит Харли к кушетке. — Садись, не бойся, — говорит.       Она послушно садится, глазеет направо-налево, смотрит, как он отпирает один за другим шкафчики, роется в жестяных коробках, изо всех сил стараясь не греметь крышками.       Наконец Джокер возвращается к Харли. В руках у него пара колбочек и чистая вата, мягкая, как облака. Джокер садится рядом с Харли, разглядывает её внимательно, будто впервые увидел. — Подвинься, — говорит. Харли отодвигается слегка, оставляя небольшое расстояние между ними. — Ещё подвинься, — усмехается, — и ноги мне на колени… Ну, быстрее давай, времени мало. Харли подчиняется, конечно же. Закидывает больно пульсирующие от удара ноги на кушетку тяжело, неуклюже как-то. Джокер осторожно берется за щиколотки, удобно устраивает ее перебитые конечности у себя на коленях, прижимает локтем, чтобы не дергалась. Зубами откупоривает первую колбочку. «Перекись водорода», — по запаху определяет Харли. Джокер капает немного на ободранные коленки, затем хватает ее за руку, выворачивает, пытаясь добраться до локтя. — Да не отодвигайся же ты! — ворчит. Ранки пенятся белым, шипят. Джокер собирает ватой собравшуюся по краям грязь, снова капает перекись, снова собирает мягкой ватой пену и уличную пыль. И так до тех пор, пока всё не вычистит. Ему бы врачом быть, такие у него руки цепкие, резвые, и движения такие уверенные, видно, знает, что делать, не впервой раны зализывать. «Кто знает, что он еще там умеет», -думает Харли, наблюдая за тем, как Джокер закупоривает первую колбочку и открывает другую. Запах резкий, ненавистный Харли, тошнотворный. Зелёнка. Едкая, яркая, как его глаза, только их взгляд она еще может снести, при виде зелёнки же её воротит. Харли напрягается всем телом, пытается дёрнуться — не тут-то было. Хватка у Джокера крепкая, держит её своими сильными руками, не выпускает. Он берет новую ватку, прижимает к горлышку, опрокидывает. Большое вонючее зеленое пятно расползается по белому. Харли смотрит завороженно, с опаской. — Можешь реветь, только негромко, — усмехается Джокер, — услышат. — Не буду я реветь, — вдруг подает голос Харли, а у самой губки от страха трясутся. — Мажу? — спрашивает Джокер, сильнее прижимая её ноги к кушетке. — Мажь, — отвечает Харли, стискивая зубы. Джокер прижигает ободранные места тщательно, методично прикладывая и отнимая от ранок ветку, щедро смоченную зеленкой. Щиплет ужасно, так что кричать, плакать хочется, и глаза уже застилает прозрачная пелена. Да только сидит малявка, не пикнет, ни звука от неё не услышать. Смелая больно, гордая. На лице Джокера появляется легкая усмешка, которая тут же превращается в кривую гримасу в тот момент, когда его за руку хватает маленькая, похолодевшая от страха ладошка Харли и стискивает сильно-сильно. — Терпи давай, я почти закончил, — сердито говорит ей Джокер, ненадолго встречаясь с Харли глазами, ловя её умоляющий взгляд. — Тоже мне, скалолазка. Вечно вляпаешься по самое не хочу, вытаскивай ее потом. Предупреждал же, осторожнее надо быть, а не клювом щелкать. Чтоб ещё раз тебе дело доверил! Вот переломаешь себе все конечности… Непутёвая, — вздыхает. — А всё-таки легко отделалась, мартышка, умеешь падать, значит. Хоть что-то умеешь. В голосе его вдруг слышится усмешка, он щелкает Харли по носу, дергает за светлые хвостики. — Ну, будет, — смеется. Харли вцепилась в его руку, крепко держит, у него ведь училась. А он и не возражает. Только награждает ее легким подзатыльником, — уму разуму учит, — позволяет зарыться носом в его пропахшую лекарствами рубашку да, крепко держа Харли за ноги, дует на саднящие ранки до тех пор, пока боль не сойдет на нет.