С Днём рождения, Харли Квинн
23 февраля 2017 г., 13:17
«Здравствуйте, дорогие мои мамочка и папочка!
Не знаю, есть ли смысл это писать, но мисс Визл говорит, что наши умершие родные становятся ангелами и смотрят на нас сверху, так что если вы там на меня смотрите, может быть, вы разглядите и моё письмо. Я постараюсь писать покрупнее, чтобы вам было лучше видно.
Я здесь уже почти год, и я очень хочу домой. Женщина из службы опеки сказала, что наш дом опечатали, и он перестал быть нашим, а мой новый дом теперь этот приют. Но он совсем не похож на наш дом. Дома мы редко ссорились, а тут старшие часто обижают маленьких, у меня нет такой уютной комнаты, как раньше, да и еда не очень вкусная. Однажды я слышала, как мисс Визл говорила кому-то, что у приюта еле хватает средств, чтобы всех накормить. Все дети прячут под подушки печенье или хлеб, а потом едят их по ночам. Я раньше так не делала, но теперь тоже делаю — в прошлом году кушать хотелось меньше. Но больше всего мне не хватает вас. Сегодня мой день рождения, и это самый худший день рождения в моей жизни. В качестве „подарка“ я получила только подзатыльник от одного взрослого, но вредного мальчика, зато меня обняла мисс Визл. Здесь не празднуют дни рождения воспитанников, потому что у приюта нет на это денег, но мисс Визл всегда всех обнимает и желает, чтобы их мечты исполнились. Я тут подумала, вдруг и моя мечта тоже исполнится. Если вы там сидите и смотрите на меня, может, вы можете спуститься? Только на один день! Только в мой день рождения! И мы бы провели его вместе, как раньше. Мне на самом деле не нужно никаких подарков, я только хочу, чтобы в этот день со мной рядом был хоть кто-то близкий…
P.S. Мисс Визл записала меня на гимнастику, так что несколько часов в день мне бывает совсем не грустно».
***
Слёзы капали на альбомный лист, и размытые строчки, написанные синими чернилами, стекали вниз мокрыми дорожками. Харли сидела на улице одна, пронизываемая холодным ветром. Погода, как назло, совсем испортилась. Больше на площадке никого не было, так что теперь, сидя здесь в полном одиночестве, можно было дать волю своим чувствам. Харли плакала, не стесняясь и не скрывая своих слёз. В конце концов кому какая разница? Здесь все безразличны друг к другу до тех пор, пока речь не идёт о собственной выгоде. За прошедший год она твёрдо это уяснила. Несложно догадаться о том, что друзей за это время у неё не прибавилось. Рядом уныло скрипели одинокие качели, словно вторя всхлипываниям девочки. На душе было тоскливо как никогда, не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. Так одиноко Харли себя никогда не чувствовала. Сегодня ей исполнилось девять. Первый День рождения, проведённый в приюте, оказался худшим в жизни девочки. Если бы только был рядом кто-нибудь близкий. «Каждый, кто попадает сюда, становится другим, а прошлое растворяется, становится лишь иллюзией, перестаёт существовать». Харли закрыла глаза, видя перед собой образы родителей, с каждым днём становившиеся всё менее ясными, будто они утекали из её памяти. «Мамочка, папочка», — шептали её губы. Замёрзшие пальцы порывисто смяли лист и резким движением вырвали его из альбома. Харли бросила своё письмо в ближайшую лужицу. Никто не вернёт ей родителей. «Смирись, и добро пожаловать». Харли всхлипнула и, вытирая слезы рукавом, медленно побрела назад, в сторону здания. Тяжёлой поступью поднялась по ступеням, сбросила в прихожей плащ, повесив вещь, не глядя.***
Джокер наблюдал за ней из-за угла, внимательно вглядывался в её черты. Идёт наверх, к комнатам девочек, украдкой вытирает слёзы. Наивная, думает, её никто не видит и не замечает, как она плачет. Джокер усмехнулся. Глупая, глупая Харли, она ещё не скоро научится скрывать свои чувства. Для него она — раскрытая книга. Девочка шмыгает носиком, её худенькие плечики сотрясаются в беззвучных рыданиях, которые нахлынули на неё с новой силой. Джокеру не нравится, что она плачет. Ему не нравится, когда вообще кто-то плачет. Он просто ненавидит слёзы, особенно женские. Они выдают глубинные чувства, показывают слабость, беспомощность, отчаяние. Жалкое зрелище. Ничто не может сделать человека более уязвимым, размышляет Джокер, приближаясь к девчонке. — Эй, Харли, — на плечо ложится его рука. Харли ничуть не удивлена и почти не напугана. Джокер всегда так делает. Она нехотя оборачивается, смотрит в пол. Харли не хочет поднимать глаза, встречаться с Джокером взглядом, ведь ей уже известно, что за всем этим последует. Как она и ожидала, он разглядывает её, недовольно хмурится и, раздражённо закатывая глаза, говорит: — А ну, не реви! — голос резкий, в нём слышно что-то подозрительно похожее на отзвук презрения. Одним лёгким движением он утирает ей слёзы подушечками больших пальцев, и Харли вздрагивает, когда он касается её лица. «Боится, — думает Джокер. — Это хорошо. Пускай. Это полезно». — Видеть не могу, как ты распускаешь нюни. Джокер никогда не спрашивал о причине её слёз, ходя видел их не единожды. Сам факт их наличия его уже раздражал. Она будет плакать только с его подачи, когда он потянет за нужную ниточку, приласкает, а потом оттолкнёт, отшвырнёт в сторону надоедливую букашку, прикрикнет, ударит, сделает больно и будет смотреть, как смешно кривится её обиженное личико, как дрожат её поджатые губки. Нечего привыкать, а то подумает ещё, что привязался к ней. Как бы ни так. Не в его это правилах — привязываться. Захочет — позовёт к себе, может, с собой куда прихватит, она девчонка смышлёная, уж поумнее других будет, да только наивная слишком, маленькая ещё, глупая, совсем жизни не знает, небось и слыхом не слыхивала, что вот так люди под временной крышей над головой мыкаются, ещё и ненавистной. Ничего, узнает, на себе прочувствует. А надоест — он её носком ботинка, как собачку, и пусть катится — скатертью дорожка. Но это потом. А сейчас не время. Сейчас и поиграть можно, в конце концов веселье никто не отменял. Он-то уж точно. — Идём со мной, — сказал он, протягивая ей руку. Харли беспрекословно, словно зачарованная, подчиняется. Рука у Джокера холодная, кожа слегка шероховатая, а хватка крепкая, словно тиски. Куда он её ведёт? А чёрт его знает, от него всего можно ожидать. Они идут мимо общей комнаты, прямо по коридору, минуют столовую и оказываются в тесном предбаннике около лестницы, ведущей на следующий этаж. — Знаешь, что это за дверь? — заговорщически спрашивает Джокер, указывая на белую обшарпанную дверь, которую всегда держат слегка приоткрытой. Оттуда пробивается тонкая полоска тёплого света и слышны чьи-то голоса. — Она ведёт на кухню, — заметно волнуясь, отвечает Харли. Зачем они сюда пришли? — Угу, — согласно кивнул Джокер, в глазах у него заплясали бесенята. — Подойди поближе, — сказал он, подталкивая Харли к полуоткрытой двери, — чувствуешь запах? На долю секунды они оба замерли, вдыхая приятный аромат, доносившийся с кухни. Пахло тёплым молоком, ванилью, хорошо пропеченным дрожжевым тестом, еле различимым за резко ударившим в нос запахом какао и шоколада, а на столе стояла большая тарелка. — Знаешь, что это? — прошептал Джокер над самым ухом у Харли. — Шоколадное печенье, — выдохнула она, от восторга у неё спёрло дыхание. Последний раз такую вкуснятину она ела на прошлое Рождество, когда мисс Визл решила сделать своим воспитанникам подарок на сэкономленные деньги и напекла так много пряников, что каждый, помимо положенных двух, получил ещё и добавку. — Я слышал, его пекут для нового заведующего, и держу пари, нам отсюда ничего не перепадёт, — сказал Джокер, нахмурившись. — Для кого? — не поняла Харли. — Дуреха, — нетерпеливо начал объяснять он. — У каждой дыры, как эта, есть свой заведующий. Жирный хрен из совета попечителей, — пояснил Джокер, поймав ещё один непонимающий взгляд Харли, — который не делает ничего из того, что должен делать для приюта, приходит пару раз в год якобы с проверкой и получает по праздником всякие сладости, которые готовятся на последние деньги, чтобы задобрить его жирную, лоснящуюся морду и получить какое-никакое спонсирование в будущем году. Проблема в том, что сколько я здесь нахожусь, из года в год повторяется одно и то же: никто ничего не получает. Лишь скудный кусочек от выделенной суммы, эдакие объедки с барского стола. Харли глядела на Джокера во все глаза. Её поражала и пугала та злость и желчь, с которой были произнесены эти слова. Невольно она и сама уже начала ненавидеть этого заведующего, хоть никогда и не видела его в глаза. — Брось, не говори, что ничего не замечала, не заставляй меня разочаровываться в твоей наблюдательности, — продолжал Джокер. — Вспомни, когда ты последний раз вкусно ела или спала в тёплой и мягкой кровати, или… Сколько ты тут? Около года? А кто-то пять лет, десять, всю жизнь… — последние слова он произнёс приблизившись к ней практически вплотную. — Почему нельзя прислать другого заведующего, хорошего? — еле слышно спросила Харли. — Наивная! — расхохотался Джокер и тут же осекся, опасаясь быть услышанным: они все ещё находились слишком близко к полуоткрытой двери. Его хохот сошёл на нет и превратился в какое-то ледяное шипение. — Нет таких заведующих. Этот уже пятый, и он ничем не отличается от четырёх предыдущих. Все они хорошие для совета попечителей, но только для совета. Ладно, — сказал наконец он, — хватит болтать. Надеюсь, ты уже поняла, зачем мы сюда пришли. Харли поняла. Не поняла только, зачем она понадобилась ему в этом деле, ведь Джокер вполне мог справиться сам, но спросить не осмелилась. Вместо этого она прошептала: — Хочешь взять с кухни печенье? А разве так можно? — Нет, но какая разница! — хохотнул Джокер. — В конце концов, если мы возьмём оттуда несколько штучек, никто ничего не заметит, заведующий-то уж точно. — Мы? — неуверенно переспросила Харли, хотя и сама давно понимала, что непременно станет соучастницей Джокера в этом небольшом предприятии. — Все сначала колеблются, — хмыкнул Джокер. Он сел на корточки перед Харли и заглянул ей в глаза. Снова этот пронзительный взгляд. — Прослушай, ты должна понять, что нужно уметь брать от жизни своё. Никто не сделает это за тебя, но это могут сделать вместо тебя. Здесь все добывают свои блага, как могут, в такие условия мы поставлены: каждый сам за себя. Никто не обеднеет от того, что ты съешь оттуда пару печенек. Разве ты не заслужила немного радости в этот чудесный день? — он многозначительно приподнял брови. — Ты уже не раз так делал, верно? — рассудительно сказала Харли, глядя на него любопытными глазками. — Для чего тебе нужна я? Ты ведь вполне можешь справиться и сам. — До, но это не так весело, если не можешь ни с кем разделить свой триумф, — пожал плечами Джокер, а про себя подумал: «Соображает малявка. Может, и сгодится на что-нибудь». — Ну так что, хочешь немного повеселиться или вернёшься в свою промозглую спальню и будешь реветь там целый день? — спросил он, и стало понятно, что повторного приглашения не будет. — Ты уже придумал, как нам его достать? — спросила Харли в ответ. Уголки её губ приподнялись в озорной улыбке.***
— По моей команде, — прошептал Джокер. Они сидели под кухонным столом, где запах печенья ударял в нос особенно резко, и от этого кружилась голова, с голодухи, наверное. Улучив момент, им удалось пробраться на кухню незамеченными, как раз в тот миг, когда толстая повариха пошла в чулан за веником — опять разбила какую-то чашку. Объяснения длились недолго. Конечно, Джокер привык действовать изящно, но времени на подготовку не было. План был до безобразия примитивен и оттого чертовски действенен. Она отвлекает, он забирает — всё просто. Без лишних раздумий и проволочек. — Вот тебе, — он достаёт из стоящей рядом корзины яблоко, протягивает ей, — пригодится. — Как мне его использовать? — спрашивает Харли. Внимательно смотрит на Джокера, ждёт новых инструкций, слушается. — Понятия не имею, — хмыкает Джокер. В кухне снова слышны приближающиеся тяжёлые шаги поварихи. — Ну, пошла, пошла! — он больно пихает её в бок, и Харли срывается с места. Стремительно пересекая кухню, подбегает к разделочному столу. Залезть на стол, открыть окно, вылезти наружу, зацепиться за ветку, действовать. Харли действует точно по инструкции. «И никакой самодеятельности! — звучит в голове наказ Джокера. — А то получишь». Девчонка содрогается при мысли о том, что может сделать с ней Джокер, если она всё испортит, и приступает к выполнению своей миссии. Времени у неё не больше минуты. Оглядываться назад, ища глазами поддержки некогда, да и нечего там искать: поддерживают слабых, тех, кто сам не справляется. А такие Джокеру не нужны. Если ты на что-то годишься, так и нечего лишний раз озираться, действовать надо. Так-то. Харли опирается на столешницу обеими руками, подтягивается, залезает. На её ладонях что-то липкое, дурно пахнущее. Кажется, недавно здесь разделывали мясо. Она морщит носик. Гадость. Времени остаётся совсем мало. Поворачивает ручку, рывком распахивает окно, и в кухню врывается холодный, промозглый ветер — непогожее выдалось лето. Она вылезает наружу, яблоко держит в зубах. Хорошо, хоть окно достаточно большое, можно протиснуться. Скользкими пальцами цепляется за ветку растущей под окном яблони. Только бы не сорваться, высота, конечно, не бог весть какая, но мало приятного со сломанными руками-ногами ходить. Теперь остаётся только выждать момент. Харли перекидывает одну ногу, сидит на ветке, как на гимнастическом коне, наблюдает. А сидеть-то холодно. Ветер дует порывистый и какой-то совсем не летний. Пальцы зябнут, Харли начинает дрожать, но не дёргается, сидит на своём месте, выжидает, не может подвести его. Наконец, пора. На кухню возвращается повариха, лениво подметает осколки, выбрасывает в мусорное ведро. И вот тот самый момент. Как по велению какого-то шестого чувства, Харли откусывает от яблока большой кусок — жуёт смачно, понимает вдруг, что очень голодна — и приближается к концу ветки, ближе к открытому окну. «Как мне его использовать?» «Понятия не имею». Харли почти не целится, с размаху швыряет яблоко, и то попадает в кипящую на плите кастрюлю. Что-то горячее, ароматное вмиг оказывается на полу, чуть не ошпаривает повариху, но та успевает увернуться. С громкими матами и оханьем повариха мечется по всей кухне, снова убегает в чулан, на этот раз за тряпкой. Пара мгновений, и Харли снова внутри. Ловко залезает в окно, спрыгивает со стола на пол, но поскальзывается на разлитой по полу жиже — грохот слышен решительно во всей кухне и за её пределами. А у Джокера уже полные карманы печенья, успел набить, пока повариха металась туда-сюда, и взял бы ещё, если бы девчонка не наделала столько шуму. Джокер взглянул на Харли, сверкнув глазами. Пора делать ноги. Тем более, что повариха уже близко, матерится, кричит, что оборвет все уши тому, кто это сделал.***
Они бегут по коридору так быстро, что Харли почти задыхается, но Джокер настойчиво тянет её за собой, и та не смеет остановится, бежит изо всех сил и будет бежать, пока совсем не выбьется из сил, пока не рухнет, не растянется на холодном полу. — Неплохо виснешь на деревьях, — замечает Джокер, когда они заворачивают за угол, — мартышка, — усмехается. Похвалил вроде. Харли улыбается смущённо, вымученно, стараясь совладать с собой и не свалиться. К счастью, их пробежка вдруг заканчивается. Они оказываются под лестницей. Там темно, единственный источник света — зажигалка, которую Джокер достал из кармана, тихо, кое-где висит паутина, но им всё равно. Сердце колотится так, будто вот-вот выпрыгнет из груди, дыхание рваное, сбитое, по жилам течёт адреналин. Вырвались, осуществили задуманное, получили то, что хотели. И это пьянящее чувство восторга, ощущение внезапной свободы и лёгкости не отпускает Харли ещё добрых пятнадцать минут. Джокер, наблюдает за тем, как сменяются одна за другой эмоции на её лице. Знакомо, а потому забавляет. Он снова приближается к ней практически вплотную, обжигает горячим шёпотом ухо: — Ну ты и растяпа, чуть всё не запорола со своим грохотом, — Джокер говорит колко, но без укора, лишь констатируя факт. Делает шаг назад, оглядывает её с ног до головы, словно видит впервые, наблюдает за её реакцией, а затем заливается звонким смехом, хлопает её по плечу, мол ладно, чёрт с тобой, не попались, и на том спасибо, говорит, — Лопай, давай. С этими словами Джокер достаёт из кармана печенье. Оно всё ещё чуть тёплое, его аромат сводит с ума, заставляет пустой желудок сделать тройное сальто. Харли несмело берёт печенюшку из его протянутой руки. Откусывает, жуёт медленно, растягивает удовольствие. Вкусно. С любопытством она наблюдает, как Джокер делает тоже самое. Минуты две никто не произносит ни слова. Они просто молча едят печенье, — лучшее, что они когда-либо ели, — наслаждаясь своей маленькой победой. Затем Джокер достаёт из кармана оставшееся печенье, — ещё три штуки, — молча протягивает Харли. — А ты? — удивлённо спрашивает она. Джокер мотает головой, придирчиво рассматривая девчонку. Исхудала за прошедший год, кожа да кости, думает он, пытаясь сообразить, когда заметил это впервые, недовольно морщится, говорит: — Ешь давай. — Но… — пытается возразить Харли. — Заткнись и ешь, — рявкает Джокер, и она смущённо доедает печенье, стараясь не смотреть ему в глаза. — Было весело, — говорит он в темноту. — Ага, — отвечает Харли с набитым ртом. — Что ж, поздравляю, сегодня ты сделала ещё один шаг в новую жизнь, подальше от своего прошлого. Запомни, там тебя уже нет и никогда не будет, — прошептал он ей на ухо. — Ты есть здесь. И сейчас. Надеюсь, сегодня ты больше не будешь реветь. С Днём рождения, Харли Квинн. С этими словами, Джокер подмигнул разинувшей от удивления рот Харли и пошёл по коридору назад, оставляя её наедине со своим непониманием. В темноте она не заметила краешек мокрого, перепачканного листочка, торчащего из его кармана.
