Life is... Strange

Вопросов нет. Даже излюбленные заядлыми нытиками вопросы «за что мне всё это?» и «что же мне делать дальше?» отпадают за неимением в них хотя бы смысла, не говоря уже о какой-нибудь пользе или плане. На самом деле, этому поспособствовал и приезд Кристины тоже; Стив ненавидит показывать кому-либо слабости, предпочитая всегда оставаться ведущим, и поэтому в её присутствии довольно быстро приходит в себя и перестаёт паниковать. Приятно, когда на смену эмоциям приходит холодный разум — с ним намного проще работать. Правда, сейчас отсутствие эмоций не лучший вариант. Потому что состояние напоминает эмоциональный шок. Как его там… гипокинетический. И эмоциональный ступор помогает ему работать с прежней интенсивностью, а не запираться дома, но… Джим действительно не возвращается ни назавтра, ни через неделю. Поиски в больницах и моргах тоже никакого результата, к счастью, не дают. А это исключает варианты, при которых в опасности был бы только сам Джим — и вроде бы стоит радоваться, но радость пополам делится с горой других эмоций: тревога, усталость и ещё чёрт знает что, неотделимое и поэтому не дающее возможности охарактеризовать. Наверное, именно поэтому он продолжает раз за разом набирать знакомый номер. Не то чтобы часто — не больше раза в сутки, почти дежурная попытка — Стив слушает сухие гудки, и ничего не меняется. Не «аппарат абонента выключен». Не «абонент разговаривает по другой линии». Никаких событий, способных отвлечь его от этого мазохизма или, может, дать зацепку, точку отсчёта, с которой можно было бы с уверенностью начать если не поиски, то как минимум мысли о поисках. Не чтобы пытаться останавливать или каким-либо образом опекать Джима, а чтобы твёрдо знать, что он хотя бы жив. Шерлок, уверен Стив, нашёл бы эту необходимую зацепку, даже не напрягаясь. Но он не Шерлок. «Не искать» не значит «не ждать». Ожидание, в отличие от всего остального, нельзя контролировать, и даже если пытаешься, в плохие моменты всё равно ловишь себя на одной и той же идиотской мысли. И хотя Стивен продолжает жить как жил, не меняя в устоявшемся порядке даже выражение лица, это совсем ничего не значит. Это будто считать дни, например, до Рождества, или до Дня благодарения, или до любого другого события, вот только у этого события нет и не будет чётких временных рамок. Поэтому отсчёт ведётся от вечера до вечера. Много, слишком много дней подряд. Встать. Умыться. Позавтракать холодной пиццей уже который день подряд, потому что, честно говоря, готовить откровенно влом. Доехать до клиники. Надеть перчатки. Отключить ощущение времени. Снять перчатки. Поехать домой. Лечь. Набрать много лет как знакомый номер. В какой-то момент эта последовательность действий незаметно становится ритуалом. Как и навязчивые мысли о том, виноват ли на самом деле Стив в произошедшем. Кристина как-то говорила, что её, ещё во время учёбы, бросил парень после нескольких лет отношений. Потому что он доучился на год раньше, и необходимость в девушке с собственным жильём отпала как факт. И вообще таких историй немало, но здесь точно должно быть другое: по сути, Джиму от Стива никаких материальных благ было не надо. Саморазрушение. Такие мысли — это форменное саморазрушение. Поэтому, набирая номер, Стивен отключает мысли. Это, на самом деле, очень легко. Нужно на чём-то зациклиться, например, уставиться на часы и следить за плавным ходом стрелки. Пока в ушах от гудков не начинает звенеть. Или пока он не засыпает с телефоном в руках. Или пока однажды в трубке вместо привычных гудков не раздаётся холодное «слушаю». Стив не удивляется. Удивляются люди, обнаружившие утром в своей постели труп незнакомого человека. Стив замирает, почти не дыша: то ли от осознания, что ритуал вдруг превратился в реальную возможность, то ли от того, как непривычно звучит этот знакомый голос с уже совершенно чужими интонациями. Когда-то он этот голос уже слышал, и чёрта с два хотелось бы признаваться в том, когда именно это было. — Привет, — глупо говорит Стив, чтобы пауза не затянулась. — Ты в порядке? — Не звони мне больше. — Почему? — Я этого не хочу. Не грубо, не агрессивно, просто констатация факта. Человек-"если ты остановишься, я умру», четыре слова, и тогда по миру словно идут трещины, как по стеклу. Не по реальному миру, конечно, но легче от этого отчего-то совсем не становится. — Я что-то сделал не так? — Никто ничего не сделал. Просто не надо. И снова холод. Потому что это голос не Джима, а Ричарда, как бы абсурдно это ни звучало с точки зрения, наверное, кого угодно. Наплевать. — Ты вернёшься? — Нет. Разумеется. «Я тебя люблю» не та фраза, которая подошла бы этому диалогу и этому человеку. Поэтому Стив произносит её беззвучно, одними губами, отчаянно прижимая к уху нагревшийся кусок пластика. Сейчас и здесь он снова подросток, ничего толком не понимающий ни в людях, ни в отношениях с ними. Вся эта ситуация вообще кажется идиотским сном, одним из тех, в которых вроде бы нет ничего страшного — но потом ты всё равно просыпаешься с колотящимся сердцем, тяжело дыша. — Я могу что-нибудь сделать? — С чем? — С тем, что мы… С тем, что случилось. — Я же сказал, что ничего не случилось. — Тогда почему ты уехал? Пауза — это почти запрещённый приём. Чем дольше она длится, тем сложнее её нарушить. Это одна из фишек Джима, так он взаимодействует с теми, кто ему не нравится — можно сказать, морально давит, заставляя нервничать в ожидании ответа, которого в итоге может и не быть. Стив никогда бы не подумал, что эта фишка будет применена против него. Но всё, наверное, бывает когда-нибудь в первый раз. — У меня появились дела. Это не связано с тобой. Голос почему-то становится теплее. Буквально на полтона или даже меньше. Или это только кажется? В любом случае, пусть лучше будет движение в эту сторону, чем в противоположную. — Я могу тебе помочь? Это, наверное, выглядит самым страшным вариантом из несуществующего списка: предлагать помощь, даже не зная толком, в чём и какую. В конце концов, это может быть что-нибудь противозаконное; не зря же Шерлок когда-то увидел в Джиме совершённое преступление, пусть это и давно в прошлом. Но сейчас Стивена не волнует ни законность, ни этика. Просто согласись. Скажи мне короткое, бессмысленное, почти ничего не значащее в нашей ситуации «да», и я сорвусь и прилечу даже на край света, потому что мне плохо. Потому что я взрослый самостоятельный человек и, разумеется, могу без тебя жить, но ни при каких условиях не хочу. — Я не знаю, — равнодушно признаётся Джим. — Скорее всего, можешь, но не станешь. Зачем тебе это? Я тебя люблю. Я беспокоюсь. Я хочу тебя защитить, даже если в моей защите ни ты, ни другой ты не нуждаешься. Я хочу быть рядом, чтобы, в случае твоего срыва, попытаться предотвратить катастрофу. Я хочу защитить других от тебя. Я боюсь. Истинно желать сказать что-то, но не иметь возможности сказать это прямо, и поэтому изо всех сил показывать правду, прикрывая её какими-то другими словами. Это тоже искусство. — Не хочу бросать тебя одного. В конце концов, вдруг меня это тоже касается так или иначе. В трубке раздаётся неожиданный короткий смешок, уже более знакомый, чем равнодушный голос. А затем Джим — это уже почти Джим — наконец говорит: — Я в Лондоне. Адрес ты знаешь. И тогда, после сброса звонка с той стороны линии, в полной темноте отчётливо слышно, как тикают часы на стене.

***

Больше всего на свете он хотел бы сорваться сразу. Прямо тогда, после внезапно наступившей тишины, спуститься в гараж в чём был, не собираясь, сесть за руль и рвануть в аэропорт. Это сильно сократило бы потраченное время, да и тревогу слегка уменьшило бы; ожидание не то чтобы очень уж положительно влияет на такие вещи, это факт. Но это не решило бы проблему. Вернее, так: этот поступок с некоторой долей вероятности решил бы одну проблему, но добавил бы бесчисленных других. В конце концов, ответственность никто не отменял. Даже в том случае, если ты сам себе хозяин и вдобавок эксцентричен настолько, что от тебя бы этого ожидали. Поэтому Стивен утром едет в клинику. После двух или трёх часов сна этот ход кажется, мягко говоря, не самым разумным, но отменять или переносить операции, запланированные на ближайшую неделю, уже не получится. Да и перенос на неопределённый срок остальных вызывает в итоге слишком много вопросов. У коллег, не у пациентов — те готовы ждать сколько понадобится. Признаться и тем, и другим, что это, возможно, билет в один конец, Стив не решается. Иначе бы снова были вопросы. Их и так хватает. По семейным обстоятельствам? Не знал, что у тебя есть семья. Я могу подхватить, конечно, но вот если бы ты сам… В конце концов, лучше тебя здесь никого нет. Что это за проблемы такие, требующие от тебя бросать работу? Мы ведь всегда на вашей стороне, Стивен, могли бы просто сказать, что хотите немного отдохнуть, все бы поняли. По сути, он же действительно сказал правду. В моей семье проблемы, и мне нужно время, чтобы их решить. Сколько времени? Этого я пока не знаю, но найду способ сообщить, как только что-нибудь прояснится. Но не к ночи помянутый старший брат часто говорит, что правда редко бывает чистой, и никогда — простой. Это цитата, конечно, сам бы он не додумался, но смысл вообще не в том, кому принадлежат эти слова… Надо, кстати, позвонить Шерлоку — как единственному в кровной семье, кто Стиву действительно рад. После того сброшенного звонка всё складывалось так, что не было ни времени, ни сил на то, чтобы перезвонить ему. Может быть, стоит рассказать, что произошло. И выслушать ненавистные слова сочувствия — в той мере, в которой Шерлок ещё умеет сочувствовать. Неделя тянется то незаметно, то безумно долго, как смола. Впрочем, рано или поздно всё равно наступает последний день. Ещё не линия старта, но уже дорожка к ней, и поэтому тревога усиливается в сто тысяч раз. А правильное ли это было решение? Или, как всегда, импульсивное и основанное больше на собственных желаниях, чем на необходимости? Не звони мне. Я не хочу разговаривать. Скальпель в руке не нуждается в пристальном контроле. Будто мозг всё контролирует сам, пока Стивен заперт внутри своей головы, в самом паршивом её отделе. Это должно считаться высшим признаком профессионализма, но сейчас ему хотелось бы отвлечься. Сосредоточиться на чём-то ещё, чтобы не считать минуты, каждый раз сбиваясь плюс-минус после семидесятой. Интересно, Джим бы сделал это ради него? В смысле, бросил бы всё вот так, не на перекрёстке, а посреди шоссе? Он, конечно, сам когда-то предложил Стиву другой континент, квартиру и стажировку, но кто вообще теперь может сказать, зачем это всё было. И было ли вообще. Хочется себе врезать. Давно забытое чувство. Перчатки он снимает сразу, как только выходит из операционной в коридор. Отчего-то их материал ощущается сегодня максимально мерзким на ощупь, а в маске тяжело дышать. Главное — по стенке не сползти. Адрес ты знаешь. Интересно, там что-нибудь поменялось за эти годы? Потому что если нет, это будет очень больно. В контексте происходящего. — Ты как? Кристина. Ждала, что ли?.. Как будто своих дел нет. Вот теперь врезать и правда стоит. Она же не виновата. — Жить буду, — кивает Стив, не поднимая взгляда. — У тебя срочное или поболтать? Я есть хочу. — Хотела спросить… Все говорят, что ты увольняешься. Против воли вырывается нервный смешок. Сплетники — это такая отдельная категория людей, которых даже видеть противно. А самое глупое, что ты толком не подозреваешь о последствиях, говоря, казалось бы, чётко и без возможности как-либо видоизменить твои слова. Круто. Стив не боится сплетен. Пусть болтают что хотят, его это не касается; те, кто поумнее, не будут верить во всякую чушь. Просто сам факт выдумывания ерунды о ком-то заставляет его ладони неосознанно сжиматься в кулаки. — Я не увольняюсь, это вроде как… ну, отпуск, что ли. Мне нужно уехать на время. Понимаешь, Джим… Удивление на её лице видеть даже немного приятно. Хоть кому-то не всё равно. — Ты его нашёл? — Не совсем. Но как раз с этим я и лечу разбираться. Я так хочу рассказать тебе всё, но ты уже знаешь ровно столько же, сколько и я. Может, даже больше, за счёт того, как потрясающе ты умеешь наблюдать и делать выводы. Забавно думать, что это умеют не только Холмсы, пусть Майкрофт и относится с крайним пренебрежением к чужим умственным способностям. — Хочешь… — Кристина закусывает губу и ненадолго замолкает. — Хочешь, я с тобой? Вряд ли это поможет, но… Какая же она хорошая. Поддавшись внезапному порыву, Стивен делает шаг и обнимает её за плечи — сильно, но осторожно, потому что других вариантов выражения чувств он практически не знает. Если бы у него была родная сестра, она бы вряд ли могла значить для него больше, чем Кристина. Особенно потому, что они даже мыслят практически одинаково; раньше это не было так заметно, но сейчас Стив встревожен и обращает внимание на все мелочи. Это предложение помощи — то же самое, что он сделал для Джима. И пусть мотивы разные, действия строятся одинаковыми шагами, и это стоит ценить. Впрочем, он всё равно вынужден отказаться. Именно потому, что знает, чем это может закончиться. Вернее, потому, что понятия не имеет, чем конкретно.