Давай помолчим. Мы так долго не виделись (с)

Жесты у Адриана резкие, четкие и быстрые, как будто он режет воздух невидимыми лезвиями. Кто его хорошо знает, именно сейчас может сказать, что Адриан зол как черт. На самом деле, все просто. Для всех окружающих просто. Для Адриана — нет. После смерти матери, Адриан не мог из себя выдавить ни слова. Его таскали по врачам, психологам и прочим деньговыуживателям, которые в один голос твердили: «От пережитого шока, пока сам не захочет — так и будет молчать». Адриан хотел, вот честное слово, все эти три года он старался вновь обрести голос. Просто у него пока что ничего не получалось. Но Габриэль так не считал. Он, точно баран, уперся в эти дурацкие ворота коллежа «Франсуа Дюпон» и решил, что в обществе сверстников все пройдет быстрее. Ага. Конечно. В обществе сверстников было отстойно. Нет, конечно же, они ему не хамили, не оскорбляли. Но они его сторонились. И это было в разы страшнее. Теперь дни, — за три года он уже привык пропускать их точно песок сквозь пальцы, — тянулись, как прилипшая к подошве жвачка, хотя это сравнение и не нравилось юному Агресту. А когда в один из таких дней он обнаружил у себя в сумке кольцо с кошачьей лапой и котом-сыроедом впридачу, время, как будто бы голограмма с перебоями, дернулось, замелькало и почему-то стало каким-то… непонятным. А когда очаровательная напарница протянула ему руку, представилась и спросила, как его зовут, а он в ответ хрипловато, словно после сна, произнес «Ша Нуар», песок застыл в пальцах. Время, кажется, остановилось. Вот они, усилия этих трех лет, хранились в коробочке с серебристым кольцом и силой разрушения. Кот говорил. Он говорил не умолкая, не затихая ни на минуту, при этом жестикулируя, точно подтверждая сказанное на французском жестами амслена. Ледибаг, — он мог повторять это имя сотни раз за тот короткий промежуток времени, пока был Котом, — смеялась и говорила, что он уболтает даже ее учительницу по литературе. Ша Нуар не верил своему счастью. Время, все эти три чертовых года, ускользавшие от него, теперь по крупицам возвращались в разбитые песочные часы. Возвращаясь домой с первой победой, Адриан ликует. Он уже представляет, как сейчас вбежит в кабинет к отцу и закричит, что… Да что-нибудь, не так важно, что! Он просто прокричит «папа!» или что-нибудь такое же дурацкое, но такое, такое!.. Чтобы Габриэль услышал. Чтобы он знал, что Адриан — он старался, он смог! Он прибегает домой, сбрасывает трансформацию, вбегает по широким ступенькам в кабинет отца, кричит!.. А из горла вырывается только приглушенный шелест, как из закипевшего чайника. Адриан смотрит на отца потухшими глазами. И извиняется за беспокойство. На амслене. И на следующий день на патруле не в силах сказать и трех слов. Леди удивляется, спрашивает, все ли в порядке, а он прекрасно понимает, что вывали он ей сейчас что-то вроде «о, прости, я молчу просто потому, что привык молчать», она, наверное, ему у виска покрутит и идиотом назовет. Но через неделю Адриан привыкает. Привыкает осознавать, что если он ничего не может сказать одноклассникам, отцу, кому угодно из знакомых Адриана, то он вполне в состоянии восполнить норму речи через напарницу Нуара. И он восполняет. Он снова говорит так, будто одну единую большую скороговорку произносит. Это в амслене у него жесты понятные и немного режущие. Как объяснить что-то или же поранить словами, он пока что не знает. Ледибаг смеется. Она говорит, что от кота исходит такое, такое… Как будто он только-только голос обрел. Ох, она даже не представляет, насколько близка к истине. Кот смеется. Он только сейчас улавливает, как это здорово — пробежать по крыше рядом с напарницей и прокричать на весь Париж «Я тебя люблю!»

***

А в коллеже Маринетт самой хочется прикусить язык и говорить исключительно на амслене. Потому что ну не знает она, как правильно вести себя в смешанных классах. И вообще ей эта идея «Коллежа реабилитации» не нравится. Потому что она представить не может, как это — говорить с человеком, но знать, что он тебе не ответит. Это она об Адриане, конечно. Учась с ним уже два месяца, всей ее лихой смелости хватило на «Привет, я Маринетт, приятно познакомиться» и «Столовая вот там». Ну, а что? Он спросил, а она и не поняла. Пришлось звать Хлою. Она-то все знала об Адриане!.. Ну, почти. Кроме того, конечно, что он разговаривает с частотой приблизительно раз в неделю и светится от счастья, общаясь, не на амслене, с напарницей.

***

Маринетт роется в интернете. Долго, упорно, да так, что глаза уже болят, да и спать осталось всего полтора часа, но она довольна — она выучила целую фразу. Ужасно, поразительно важную фразу. «Ты,» — Мари указала пальцем на парня, — «Я,» — теперь ткнула пальцем себе куда-то в ключицу, — руки страшно трясутся, потому что она не представляет, что делать, если Адриан не кивнет или не помашет головой, а начнет с ней «говорить». — «Можем быть друзьями?» — она сжимает пальцы в замочек и с надеждой поднимает глаза на удивленного одноклассника. Слава Богу, тот просто кивает и чуть улыбается. Она успокоенно выдыхает и старается не кинуться на него с объятиями. Это все от радости, конечно. А когда она с восхищением в глазах рассказывает Але о своем маленьком подвиге, та только вздыхает и улыбается так понимающе-понимающе, мол «Да кому ты пытаешься врать, подруга?» И эту ночь Маринетт снова проводит за обучающими видео-уроками и прочей белибердой, которая поможет ей поддерживать общение с Адрианом. А наутро может вспомнить только одну «бытовую» фразу — «Давай прогуляемся?» Но с ней подойти к Агресту почему-то так и не отваживается.

***

— Кот? — когда Ледибаг поднимает глаза на приятеля, тот все еще неостановимо вещает о чем-то своем. — А можно дурацкий вопрос? Нуар на секунду-другую замолкает, а потом снова растягивает губы в улыбке и, — даже согласится он простым кивком не может, — выдает длиннющую тираду о том, что она может спрашивать у него что угодно. — Ты точно из Франции? Кот виснет. В голове застывает что-то, жутко похожее на синий экран при системном сбое на компьютере. — Да вроде бы, — удивленно бурчит он. — А почему ты спросила? — Ну просто твое имя пишется как «Chat», — она аккуратно выводит на асфальте щебеночным камушком ровные буквы. — По-французски, это «Кот». И читается, как «Ша». А с английского это переводится, как болтовня, разговоры. Вот я и подумала… Нуар еще пару секунд удивленно таращится на напарницу, а потом заливается звонким, — вовсе не беззвучным, как Адриан, — смехом. И, кажется, влюбляется в эту девушку все сильнее.