Прошлое и настоящее

Маленькая человеческая фигурка, обожжённая почти до мяса, обманчиво медленно падала на злосчастный сгиб крыши, удар о который ей не суждено было пережить. Казалось, достаточно лишь протянуть руку, подставить ладонь, смягчая и замедляя падение, а там — чем Богини не шутят! — может, и получится спасти... Но тот единственный, кто не только находился рядом, но и мог бы хоть что-то сделать, был на другой стороне. Распахнув глаза, Берт резко сел на постели и слепо уставился в темноту. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Снова вдохнул. Постепенно сердце возвращалось к нормальному ритму, дышалось легче, и холодный пот испарялся — оставляя, впрочем, после себя неприятное ощущение липкости и желание принять душ. Но вставать с кровати Берт не торопился. "Сон... просто очередной сон... — подумал он, обхватывая руками колени и утыкаясь в них лбом. — Надо ложиться и спать дальше — утром на работу, я должен быть свеж и бодр". Но, вопреки собственным мыслям, так и остался сидеть на постели; а через пять минут и вовсе поднялся, зябко поёжившись, и поплёлся в душ. На тумбочке возле кровати стояли часы, приглушённо светя желтовато-оранжевым — три двадцать семь. Контрастный душ немного взбодрил, но всё равно Берт чувствовал себя разбитым. Он знал, что как бы ни старался, всё равно не сможет больше уснуть. Оставалось только пойти на кухню и окончательно проснуться при помощи большой чашки крепкого кофе. Берт поставил чайник, полез в буфет за кофе... и досадливо поморщился, заметив, что между склянками с приправами шевелит усами здоровенный рыжий таракан. Который, впрочем, очень шустро смылся — лови его теперь... Хмуро посмотрев на баночку с перцем, по которой только что разгуливала усатая тварюга, Берт методично отмерил в чашку ровно две ложечки кофе и помянул незлым тихим словом соседей — эту ораву вечно шумных, неряшливых людей. Они поселились в доме примерно полгода назад, когда кому-то из их семейки неведомым образом удалось найти деньги на покупку квартиры. Всё-таки жильё в Новой Шиганшине стоило недёшево — а на богатых людей семейство из квартиры напротив уж точно не походило. И на приличных тоже: частые пьянки-гулянки с сомнительными гостями, скандалы и выяснение отношений, да вдобавок явная антисанитария... неудивительно, что тараканы завелись. Все прочие жильцы дома стоном стонали и чем только ни травили усатых тварей — но те, если и исчезали ненадолго, потом всё равно наползали обратно. Хоть съезжай! "И ты ещё чем-то недоволен, предатель человечества?" — от мысли, промелькнувшей в голове, Берта перекосило ещё хуже, чем от таракана в буфете. Он снял с подставки закипевший чайник, наполнил чашку до краёв и принялся с тщательностью робота помешивать в ней ложечкой. Не думать. Не вспоминать. Мог ли он и в самом деле что-то решать? В той жизни он в одиннадцать лет пошёл ломать стену — потому что умные взрослые дяди утверждали, что за ней спрятались коварные враги. А потом пять лет жил бок о бок с этими "врагами", ел с ними хлеб, делил тяготы службы... и с удручающей ясностью осознавал, что они — так же, как и те, кто его вырастил — могут дружить, любить, заботиться друг о друге. Что они просто хотят жить, а не сидеть за стенами, как скот в загоне, смиренно ожидая, когда закончатся все ресурсы и можно будет тихо умереть с голоду... Осознал. Проникся. И всё равно предал тех, кто считал его своим товарищем, — потому что предать других, растивших его с рождения, было бы ещё сложнее. Потому что Бертольду Гуверу упорно казалось: вырастившие его и отправившие на войну были всё-таки правы. Или нет? Разобраться, на чьей же стороне правда, Бертольду было не суждено — его, измотанного боем, отдали Эрвину Смиту, дабы тот после укола сыворотки не остался обычным тупым титаном. Люди всё-таки победили. Выжили, заселили земли за стенами, вели хозяйство, растили детей, исследовали мир, постепенно познавая его и развиваясь сами... Больше двух веков успело пробежать с той битвы. И в один совершенно непримечательный день в семье Хейзов родился мальчик Роберт — обычный ребёнок, разве что тихий, чувствительный и слишком впечатлительный; но зато добрый и не доставлявший взрослым таких хлопот, как его более шумные и озорные сверстники. Роберт рос, ходил сначала в детский сад, потом в школу, слушал или читал в книжках занимательные истории об отважных героях, что без страха и сомнений сражались с огромными ужасными титанами. И, разумеется, воображал себя на месте этих великих людей — украдкой, чтобы не засмеяли. Куда Роберту, с его-то тихим характером и не слишком крепким здоровьем — в герои! Ведь настоящие герои не сопливятся всего лишь оттого, что промочили ноги в луже. И не стесняются предложить понравившейся девочке донести портфель до дома. Не то, что Роберт! Тот и не спорил. Кивал, улыбался — а по возвращении домой частенько первым делом открывал любимую книжку с историями об отважных разведчиках. И в тысячу первый раз перечитывал главу про Армина Арлерта, который тоже не был особенно силен, зато обладал выдающимся умом и умел строить хитрые планы, призванные помочь в сражениях с коварными врагами. Роберт мечтал вырасти, стать на него похожим и тоже кого-нибудь побеждать. Помимо этих наивных детских фантазий Роберт Хейз успевал и прилежно учиться, и читать книги, и с приятелями после школы погулять, и провести время с семьёй... словом, жил вполне обычной жизнью и был ею счастлив. Ровно до одиннадцати лет — именно тогда в нём начала пробуждаться память о прошлом. Память Бертольда Гувера, предателя человечества. Проснувшись после самого первого сна, в котором он был ужасным титаном Колоссом, Берт проплакал до самого утра, но ничего никому не сказал. Он вовсе не хотел огорчать ни добрую заботливую маму, ни отца, иногда тайком вздыхавшего, что единственный сын хлюпиком растёт, ни тем более стареньких бабушку с дедушкой. Берт очень любил своих родных. И подумал, что просто телевизор накануне пересмотрел — там как раз показывали передачу о проломе Марии... Но когда подобные сны стали регулярными, с каждым разом открывая всё новые и новые подробности, Берт понял — это память. Полные отчаянной решимости глаза Эрена, холодная готовность Микасы сражаться до последнего вздоха, мягкая и будто вечно виноватая улыбка Армина, насмешливый голос Жана, добрые слова Марко, обращённые к товарищам, шуточки Саши и Конни, хмурая физиономия Имир и постоянная готовность Кристы помогать каждому — всё это и вправду было. И не только в истории, а лично с ним, с Бертом. Это он вместе с отважными ребятами учился владеть приводом и клинками, тренировался до седьмого пота, слушал их разговоры в столовой во время ужина или у костра в лесу, гулял по городу во время увольнительных. А потом... потом... Самым тяжёлым за время возвращения воспоминаний для Берта выдался день, когда он вместе с классом поехал на экскурсию — в ту, историческую Шиганшину, после победы человечества ставшую музеем и местом памяти. Как раз накануне Берту приснилось шиганшинское сражение, и он, проснувшись среди ночи, в очередной раз тихо прорыдал до утра. И эти слёзы были особенно горькими — легко ли знать, что когда-то ты сам убил кумира своего детства? А потом Берт вместе с одноклассниками ходил по месту сражения, не выспавшийся, разбитый и грустный, вспоминал и опять едва сдерживал слёзы. Но окончательно его доконал фильм, который работники музея показали школьникам после экскурсии. Всех остальных потрясающе реалистичная кинореконструкция, сделанная по последнему слову науки и техники, привела в восторг — а Берт, увидев на экране безвольно падающую вниз обожжённую фигурку, не выдержал и выбежал вон, чтобы забиться в укромный уголок во дворе музея. Там он сидел и вновь тихо плакал, пока его не отыскала учительница. Естественно, этот эпизод не остался без внимания. Нет, Берта не стали дразнить одноклассники; подшучивали, конечно, какое-то время, но вскоре угомонились. А вот мать Берта пришла к директору с жалобой: "Разве можно показывать детям такие натуралистичные кровавые фильмы? И неважно, что там всё компьютером сделано! Моему Роберту всего двенадцать, и он такой впечатлительный мальчик!" Наверное, они бы ещё долго спорили — директор школы, высокопарно рассуждавший о наследии прошлого и необходимости помнить его уроки, дабы не повторить однажды совершённые ошибки, и заботливая мать, желающая оградить своего ребёнка ото всех бед на свете. Но Берт, притулившийся здесь же в уголке, неожиданно для взрослых влез в паузу, возникшую в разговоре. — Мне уже двенадцать, мама. Они в этом возрасте в кадетский корпус шли и готовились сражаться, а я сопли распускаю. Как маленький. За год с хвостиком, прошедший с момента первого сна-воспоминания, он уже устал плакать и теперь хотел что-нибудь сделать. Что-нибудь хорошее. Признаться, поначалу Берт был в некоторой растерянности. Нет, в своём решении он не сомневался ни на миг — просто не знал, чем именно стоит заняться. "Для начала надо вырасти, — решил он в конце концов, — а пока — хорошо учиться и выбрать хорошую профессию". Со стороны казалось, что после этого решения жизнь Берта ничуть не изменилась. Он всё так же ходил в школу, проводил время с семьёй или друзьями, читал, смотрел телевизор или шарил в интернете в поисках чего-нибудь интересного... Словом, делал примерно то же, что и любой нормальный ребёнок. Но в мыслях Берт раз за разом возвращался к своему желанию делать для людей что-нибудь хорошее и пытался определиться. Размышления закончились, когда пятнадцатилетнему Берту попалось на глаза объявление, что центр социальной помощи в их городке набирает волонтёров. Это не требовало особых навыков и казалось нетрудным. Берт даже удивился, что желающих оказалось не слишком много. В группе из двенадцати человек он был самым младшим. Милли Харрис, молодая женщина, в чьи обязанности входило координировать работу волонтёров, услышав о его возрасте, внимательно заглянула в глаза и переспросила: — Уверен? Берт кивнул, серьёзно и молча. — Ну хорошо, — сказала Милли и продолжила, обращаясь уже ко всем: — Не забывайте: вы все пришли сюда добровольно и так же легко можете уйти — но в таком случае, пожалуйста, уведомите меня об этом. Людям, к которым вы пойдёте, безусловно, требуется помощь; но не стоит забывать, что характер у каждого человека свой. И любая работа, связанная с общением, хоть и кажется иногда лёгкой, не всегда бывает таковой. Сейчас я каждому объясню его задачи, а пока — всем удачи и тепла в сердце, — и она прижала кулак к груди, как почти три века назад делали в армии. Теперь этот жест переняли учителя, врачи, социальные работники... словом, все, чья профессия была напрямую связана со служением человечеству. Берт, глядя на улыбающуюся Милли, прижал кулак к груди, повторяя её жест. Очень скоро оказалось, что не все способны бескорыстно тратить своё время на помощь другим людям. Через пару месяцев почти половина из дюжины волонтёров словно в воздухе растворилась. А Берт остался — и уже не потому, что где-то на краю сознания ему то и дело мерещилась разрушенная Шиганшина и прочие печальные события почти трёхвековой давности. А ради улыбок и благодарности тех, кому он помогал. И пусть Берт делал самое простое, вроде работы по дому или походов в магазин — но для тех, кто в силу почтенного возраста или болезни не мог справиться с этим, подобная помощь была очень ценна. — И как только это удается тебе так хорошо? — однажды спросила с улыбкой Милли. — Я сейчас не о том, что ты делаешь, а о том, как. Ты ведь даже с миссис Престон умудрился найти общий язык! Её некоторые, между прочим, за глаза называют склочной старушенцией. И даже те, кто... скажем так, более сдержан, — Милли фыркнула, — говорят, что она вечно всем недовольна. А тебя миссис Престон называет милым юношей и поит чаем с печеньем. Вот сколько я работаю, а ни разу не слышала, чтобы она кого-то чаем поила! — Может, потому, что мне и в голову не приходит называть её всякими нелестными словами? — пожал плечами Берт. — Даже за глаза. И она это понимает. Она ведь просто старая одинокая женщина, которой нужна не столько помощь по дому, сколько общение. — Должно быть, она очень расстроится, когда ты уедешь, — заметила Милли. — Впрочем, и я тоже. — Уеду? — в тот момент Берт даже не думал ни о чём подобном. — А что, получать высшее образование ты не собираешься? Сам подумай, здесь, в Белве, с университетами негусто. Настолько, что их вовсе нет. Да и к чему они в маленьком городке? А образование, знаешь ли, штука нелишняя. Пусть даже ты уже определился, чем хочешь заниматься, но помощь людям может быть очень разной. И это не только перевесить старенькой бабушке занавески, так что подумай на досуге. А пока... — Милли пошарила в ящике стола. — Шоколадку будешь? — Раскормите вы меня, мисс Харрис, — засмущался Берт. Он был у Милли самым любимым волонтёром, и она частенько угощала его чем-нибудь вкусненьким. — Во-первых, извольте называть меня Милли, молодой человек, — подмигнула та. — А во-вторых, лопай. Всё равно ты растёшь исключительно ввысь, а мне чертовски интересно, достанешь ли ты когда-нибудь головой до неба. Берт смутился ещё сильнее, но потянулся за шоколадкой. Разумеется, после школы он всё-таки уехал. Мать выбор Берта одобрила, отец немного поворчал, что сын мог бы избрать что-нибудь более денежное — вона сколько в больших компаниях всякие менеджеры получают... или вообще своё дело открыть можно. Но настаивать всё же не стал. Бабушка только покивала, услышав о намерениях внука, пожелала счастья и девушку найти хорошую, а деда к тому времени уже не было в живых. Берт лишь улыбнулся в ответ на добрые пожелания, но ничего говорить не стал. Как-то не хотелось ни рассказывать о пьяных поцелуях с одноклассником на выпускном, ни объяснять, почему любимая бабуля вряд ли когда-нибудь дождётся от него правнуков. Время шло своим чередом. Берт обосновался в Новой Шиганшине, учился, умудряясь совмещать это с работой: сперва опять волонтёром, потом на подработке; и наконец, завершив обучение, устроился окончательно. Вот уже два с половиной года Берт трудился в одном из социальных центров Новой Шиганшины. Знал, что в перспективе может возглавить отдел, но торопить этот момент, право, не хотел. На долю главы отдела в основном доставались бесконечные кипы документов, а Берту всегда нравилась именно работа с людьми — даже если они кричали, возмущались и чего-то требовали, утверждая, что их несправедливо обделили. Всякое бывало. Словом, на трудовой ниве всё складывалось куда как неплохо. Чего нельзя было сказать о личной жизни. О своей ориентации Берт предпочитал не распространяться. Пусть в целом общество относилось к таким вещам достаточно спокойно, но в частности... Миссис Джейн Баттобел, нынешняя начальница Берта, ужом бы извернулась и из собственной кожи бы вылезла в поисках повода уволить его на законных основаниях, стоило ей только узнать. Всякий раз, пересекаясь на работе с этой холодной холёной дамой, Берт с тоской вспоминал открытую и жизнерадостную Милли. Но толку-то с тех воспоминаний, если он предпочёл остаться в Новой Шиганшине, а не возвращаться обратно в Белву, да и с остальным коллективом сработался неплохо. Что до миссис Баттобел, то с такими особами волей-неволей держишь дистанцию — так что о личной жизни Берта его суровой начальнице вряд ли суждено было узнать. Да и и узнавать-то было почти не о чем: несколько коротких неудачных романов оставили после себя ощущение неловкости и глухую тоску... а потом Берт с головой погрузился в работу, решив, что он, наверное, не из тех, кому везёт в отношениях, и ни к чему тратить на это столько сил. К тому же, если не с кем делить постель, то некому и узнать о снах-воспоминаниях, после которых Берт просыпался в холодном поту и не мог уснуть до утра. И объяснять тоже никому ничего не надо. Берт и сам не был уверен, что же с ним происходит: то ли он действительно видит во сне события прошлого, то ли просто потихоньку с ума сходит. Это в одиннадцать лет он легко поверил, что всё взаправду — в детстве вообще легко верится в чудеса. Но став старше, Берт засомневался. И по уши зарылся в книги по истории и статьи по психологии, пытаясь выяснить, что же с ним всё-таки происходит. Мог ли он просто выдумать всё это? Додумать факты, которых не было в исторических трудах? В конце концов, на фантазию Берт не жаловался. Или же он и вправду вспоминал то, что было на самом деле? Ни к какому определённому выводу Берт так и не пришёл — зато в кругу знакомых прослыл человеком начитанным и увлекающимся историей. А странные сны и сомнения в собственном рассудке он предпочитал держать в тайне. И даже к врачу обращаться не рискнул — слишком боялся оказаться действительно сумасшедшим и, при самом неприятном раскладе, лишиться работы и вовсе очутиться в доме для душевнобольных. И потому Берт был согласен и на одиночество, и на ужасно шумных соседей, и даже на их проклятых тараканов. Тщательно вымыв опустевшую чашку, Берт посмотрел на светлеющее небо за окном, потом на часы, и решил, что, раз уж выдалось достаточно времени, пренебрегать полноценным завтраком всё-таки не стоит.

***

Миссис Баттобел опять была не в духе. Злые языки поговаривали, что у неё в семье проблемы в последнее время — якобы муж то ли изменяет ей, то ли вовсе хочет развестись... Берт, когда слышал подобные сплетни, только плечами пожимал: правда это или нет, ему-то какое дело? Да и мало ли может быть причин для дурного настроения? Особенно у миссис Баттобел. Судя по тому, как редко она улыбалась и бывала довольна жизнью, дурное настроение стоило считать её естественным состоянием — просто иногда оно становилось чуть хуже. Как сегодня, например. И потому Берт был совсем не рад, когда чуть ли не на пороге центра его поймала за рукав стажёрка Китти и зачастила: — Привет-привет, Берти! Главная тебя видеть хочет! Ты вообще сегодня как? Снурый какой-то... Может, помочь чем? Ну, ты к начальству-то сперва зайди, я сказала, да? Я тут конфет по дороге купила вкусных — попьём вместе чаю в обед? Кстати, слышал, в кино на днях новый фильм выходит, ну, который... — Китти, — мягко сказал Берт, — давай отложим чай и разговоры на потом, хорошо? А к миссис Баттобел зайти действительно надо, меня она просто так не вызывает. Спасибо, что сообщила. — Ага, не за что! Я тут ещё подумала... — Потом, Китти, потом, — Берт аккуратно высвободил рукав из тонких девичьих пальчиков и решительно зашагал к кабинету начальницы. Не то чтобы он так уж рад был её видеть с утра пораньше — но работа есть работа. Да и Китти как раз уберётся и перестанет трещать. Стажировалась эта бойкая девчушка, к счастью, не у Берта, а у фантастически невозмутимой Лайзы — не иначе потому, что в отделе только она одна могла выдерживать бесконечный поток болтовни обо всём на свете и при этом продолжать успешно выполнять свои обязанности. Негромко постучав, Берт осторожно заглянул в кабинет, слегка пригнувшись, хотя в этом не было никакой необходимости. Просто любое общение с начальницей неизменно вызывало желание стать немного незаметнее — что с ростом под два метра было, мягко говоря, проблематично. — Доброе утро, миссис Баттобел. Можно? — Доброе, — сухо бросила та, перебирая какие-то бумаги. — Заходи и садись, не виси над душой, — дождавшись, пока Берт аккуратно прикроет за собой дверь и сядет на краешек стула, миссис Баттобел наконец подняла на него взгляд. — Я перевожу тебя на другую работу. Пока не знаю, надолго ли. — Но... почему? — Потому что к нам обратился один парень, колясочник, с просьбой предоставить персонального ассистента. По договору частного найма, на минуточку. Тут Берт чуть было не присвистнул от удивления — но вовремя вспомнил, что сидит не в комнате отдыха, а у начальства в кабинете. Глупо и неуместно было бы свистеть, пусть даже для удивления имелась достойная причина. Работа персональных ассистентов оплачивалась государством, даже если тот, кому они помогали, не испытывал стеснения в средствах. И договор частного найма, согласно которому обратившийся за помощью платил за это из собственного кармана, был явлением исключительно добровольным и весьма редким. Миссис Баттобел смерила Берта задумчивым взглядом и демонстративно кашлянула, привлекая внимание. — Так вот, этот парень переехал буквально на днях, а до этого жил под Тростом, в "Ромашке". Ты, наверное, слышал — изначально это учреждение создавали как приют для детей-сирот с двигательными ограничениями, но за двадцать лет расширили свою деятельность, взрослое отделение там тоже есть... Ладно, не буду вдаваться в подробности. В общем, этот парень купил дом у нас, в Новой Шиганшине, переехал и хочет персонального ассистента, потому что не привык жить один и боится не справиться. И в требованиях особо указал, что предпочёл бы ассистента-мужчину, потому как в некоторых случаях принимать помощь от женщины ему будет неловко. А ты у нас самый лучший вариант: вежлив, корректен, легко сходишься с людьми, хорошо выполняешь самые разные задачи... даже на курсах лечебного массажа когда-то учился, а это тоже может пригодиться. Вот, ознакомься пока, — миссис Баттобел протянула Берту тоненькую папку. — Тут основная информация. Прочитаешь — и к десяти тридцати поедешь к нему. Берт послушно открыл папку на первой странице... и тут же порадовался, что сидит. Иначе ему хватило бы совсем немногого, чтобы плюхнуться задницей мимо стула. Всего лишь самой первой графы, где было вписано имя. Армин Арлерт.