the wind is counting your hair in the light aglow

Лукас редко выбирался за пределы крошечного городишки округа Датчесс, поэтому сейчас, проносясь на мотоцикле по пылающим неоновым огнём улицам Нью-Йорка с доверчиво обхватывающим его талию Филиппом, он чувствовал себя словно посреди залпа фейерверка. В груди искрились сотни подожжённых фитильков, но он не ощущал праздничного подъёма, только колотящееся наперегонки с его собственным то ли от скорости, то ли от влюблённости сердце Филиппа. <Этот мальчишка — точно сумасшедший!> — подумал Лукас, когда увидел, в какой клуб притащил его Филипп по подделанным документам. Как только они переступили порог, Лукас заметил десятки однополых пар, танцевавших так близко друг к другу, что на ум невольно пришли <Грязные танцы> только с заниженным уровнем романтики и завышенным — секса.  — Ты с ума сошёл! Я ухожу, — Лукас поклялся себе, что не позволит чёртовому темноволосому соблазнителю уговорить себя задержаться в этом грешном месте. Потому что его собственные проклятые мысли здесь загорались, как бензин от не до конца потушенной сигареты, неосторожно брошенной на заправочной станции. Так что он выскочил в остужающий ночной воздух Нью-Йорка и, присев на бордюр, принялся ждать, пока Филипп выпьет свой несчастный коктейль, без которого отказался покидать заведение. Попривыкнув к темноте, глаза Лукаса натыкались на всё новые парные силуэты мужчин. Он тайно наслаждался этим зрелищем, но в то же время его внутренности сковывало льдом. Они с Филиппом могли бы быть одним из тех силуэтов, и часть его отчаянно желала, чтобы это было правдой. Но тяжесть оказаться непонятым и отвергнутым жестоким, осуждающим миром давила на него едва ли не сильнее их с Филиппом тайны — тройного убийства, свидетелями которого они невольно оказались. Если не это происшествие, они бы, возможно, уже переспали.  — Хэй! — негромкий голос Филиппа вырвал Лукаса из круговорота мыслей, и он тут же поднялся на ноги, зашагав прочь от клуба, бросив назад беззлобное <придурок>.  — Что?! Ты сам попросил меня помочь тебе отвлечься.  — Не мог придумать чего-то более умного? — зашипел Лукас, потому что любые взаимные действия на публике переключали его мозг в режим тревожности; после чего добавил уже тише: — Все же смотрят.  — Всем плевать, идиот, как ты не понимаешь. В этом и заключается прелесть Города: тут всем есть дело лишь до самих себя, и никто не будет беспокоиться о чужих, настоящих или поддельных, личностях. Я хотел как лучше.  — Знаешь, если бы моя мама была жива, я бы, наверное, тоже рассказал ей о тебе. Лукаса окутала пугающая беззащитность, но одновременно он почувствовал, что поступил правильно, потому что Филиппу можно было доверять. Можно, ведь, правда? Потому что он не знал, кому ещё, если не этому удивительно терпеливому и привлекательному парню, чувства к которому были настолько далеки от платонических, насколько это вообще возможно. Затем он наклонился и поцеловал его, как обычно неловко и неуверенно поначалу, смазано — ближе к концу. Его губы изогнулись в улыбке.  — Ты только что поцеловал меня.. на глазах у прохожих, — полуспросил Филипп, будто не был уверен, но не в своих словах, а в том, что поцелуй ему не почудился.  — Это был не я.  — Мне нравится этот <не ты>, — усмехнулся Филипп, и Лукас дёрнул его за руку.  — Идём!

**

 — Раньше мы с мамой жили здесь, — сбивчиво объяснил Филипп, осторожно прикрыв заднюю дверь небольшого строения, которая привела их в захламлённую гостиную, — у меня всё ещё остался дубликат ключей, а новых жильцов, похоже, так и не нашли.  — Так ты хочешь, чтобы мы переспали в твоей детской комнате? — усмехнулся Лукас, подтолкнув Филиппа к лестнице, ведущей на второй этаж. Филипп оставил вопрос без ответа. Дважды они чуть не навернулись со ступеней, потому что Лукас щекотал его, пока Филипп не вырвался, чтобы добежать до своей старой спальни. Догнав его, Лукас с разбега вспрыгнул на кровать, заставив пружины скрипуче взвыть. Устроившись на бёдрах Филиппа, Лукас сдавил его тазовые косточки коленями, чтобы Филипп перестал вызывающе ёрзать, и поцеловал его снова. Теперь совсем по-другому: требовательно, собственнически, жадно. И всё шло хорошо, пока в его практически отключившемся мозгу не начинали вспыхивать мысли, посылавшие дрожь к кончикам пальцев, которыми он изучал рёбра и ключицы Филиппа. Его карие глаза в полумраке казались совсем чёрными, а их выражение — абсолютно нечитаемым; от волнения Лукас принялся кусать уже свои собственные губы, беспомощно оглядывая лежавшее под собой тело невидящим взглядом.  — Теперь-то ты позволишь мне себя трахнуть? — озвучить мысли оказалось проще, чем выполнить их.  — Мм, что если я трахну тебя? — предложил Филипп. — Это какой-то бред. Что ты такое?..  — Я сказал: <Если хочешь, — тихо повторил он, — мы можем поменяться местами>. Лукасу стало немного не по себе от того, как, оказалось, хорошо, чувствовал его Филипп. Он невнятно кивнул и позволил Филиппу стянуть с себя футболку и расстегнуть болезненно давящие пуговицы на джинсах, пока они сидели на коленях друг напротив друга — наравне. Филипп выжидал, предоставляя Лукасу возможность передумать, потому что они оба были до смешного неопытны в том, что собирались сделать; Филипп сделал усилие, чтобы не позволить паническому смешку сорваться с губ.  — Давай же! — потребовал Лукас и потянул Филиппа на себя. — Делай свои гейские штучки со мной.. дэммит! Всё же не удержавшись от усмешки, Филипп накрыл его губы своими и опустил ладонь, начав поглаживать Лукаса сквозь нижнее бельё. Увидев, что тот прикрыл глаза и постарался выровнять дыхание, Филипп покачал головой и проник пальцами под резинку трусов, обернув ладонь вокруг возбуждённого члена и принявшись размазывать большим пальцем каплю смазки по шелковистой головке.  — Блять! — Лукас дёрнулся бёдрами вверх и ощутил, как лицо залилось краской стыда, — перестань. Филипп убрал руку, стянул узкие джинсы к коленям Лукаса, оставив на бёдрах красноватые полосы, и сдвинулся ниже, чтобы обхватить набухший член горячим ртом. Лукас ударил кулаком по матрасу, и Филипп мгновенно вспомнил, как несколькими днями ранее получил этим самым кулаком от по скуле, он непроизвольно дёрнулся и отсранился. Вернувшись к губам Лукаса, он продолжил лениво надрачивать ему рукой и после нескольких поцелуев поднёс пальцы свободной руки к его рту:  — Оближи. Филипп понятия не имел, откуда взялась уверенность, но она помогла ему соответствовать роли, которую он на себя взял сегодня.  — Нет, — Лукас распахнул глаза и повернул голову вбок, — я передумал, остановись.  — Ладно, хорошо. Уперевшись обеими ладонями в матрас рядом с плечами Лукаса, Филипп засосал кожу прямо под линией челюсти и продолжил спускаться всё ниже и ниже, оставляя бордовую дорожку укусов.  — Чёрт, я не это имел в виду! — недовольно воскликнул Лукас, стащив с Филиппа футболку и прижавшись к его обнажённому торсу своим, чтобы вернуть утерянный контакт. — Ты не можешь так просто это оставить.  — Я собирался растянуть тебя пальцами.  — Да, знаю я! — отчаянно вскрикнул Лукас.  — Ты всё ещё этого не хочешь? — голос Филиппа вместо насмешки сквозил заботой и беспокойством.  — Хочу, — Лукас едва шевелил губами. — Что со мной не так?  — С тобой. Всё. Так, — Филипп встретился с ним глазами. — Просто смотри. С этими словами он прикрыл глаза и погрузил в рот указательный и средний пальцы правой руки, возвращая левую на пах Лукаса. Глядя на грёбанное шоу, которое Филипп устроил специально для него, Лукас подумал, что, возможно, именно за этим мужчины ходят в стриптиз-клубы и любуются на красоток, извивающихся вокруг блестящего металлического шеста. Пальцы Филиппа поблескивали от слюны, когда он выпустил их из припухших губ и вопросительно посмотрел на Лукаса. Тот кивнул, почувствовав, как напряглись мышцы живота. Мокро — первое, шло пришло ему в голову, когда скользкие подушечки пальцев коснулись его ануса. Грязно, низко, пошло, неправильно, унизительно.. Больно! Лукас настолько потерялся в накрывшей его волне стыда, что упустил момент, когда его тело расслабилось, позволив Филиппу протолкнуть палец до конца. И прежде, чем Лукас начинал протестовать и вырываться, Филипп снова накрыл его член губами и принялся обводить его языком по спирали, задевая уздечку, от прикосновения к которой в мозг устремился импульс, подобный лёгкому разряду тока. Когда одного трахающего пальца Лукасу стало недостаточно, он нетерпеливо заёрзал на простынях, выводя бёдрами кривые восьмёрки, и пересохшим голосом попросил: — Ещё. Филипп подчинился, добавляя второй палец и проникая чуть глубже, ощупывая внутренние стенки до тех пор, пока Лукаса не подкинуло, словно от болезненного укуса осы с тем лишь отличием, что после по телу растеклась не неприятная пульсация, а волна жара. Он закрыл лицо руками. Филипп убрал его ладони и прошептал сквозь влажные поцелуи:  — Думаешь, сможешь кончить, только от того, что мои пальцы внутри?  — Ты охренел, конечно, нет! Придурок, — Лукас дёрнулся и больно прикусил Филиппа за нижнюю губу.  — Тогда подрочи себе.  — Сука, — проворчал он, накрыв ноющий член ладонью, пока Филипп разводил пальцы внутри него ножницами. — Гейский секс всегда такой страААнный? Блять, да что ты творишь?! На этот раз Филипп заткнул его глубоким поцелуем и не отрывался, пока на глаза Лукаса не навернулись слёзы. Его грудь хаотично вздымалась, и его легонько потряхивало, так что Филипп сосредоточил давление пальцев на простате и выдохнул: — Давай. Зрелище закатившего от наслаждения глаза Лукаса заставило Филиппа на несколько мгновений забыть обо всём. О собственном жгущем возбуждении, об убийствах, преследователе и гомофобных одноклассниках. Даже о том, что на утро, их отношения, вероятнее всего, снова вернутся на дружеский уровень и Лукас убьёт его, когда увидит узоры на своей шее. Но сейчас он осторожно склонился к его выпирающим рёбрам и слизнул полупрозрачные капли спермы. Перевернувшись на бок, они улеглись лицом к лицу, и, прежде, чем Лукас смог произнести что-либо задыхающимся после оргазма голосом, Филипп прикрыл его рот ладонью и покачал головой.