the wind is counting your hair in the light aglow

Готовый разразиться ругательствами на приёмных родителей за отсутствие личного пространства и времени Филипп, спотыкаясь, вбежал в гостиную. С его волос капало, а на футболке, накинутой в спешке, проступили кляксы-пятна воды.  — Это никак не могло подождать, пока я?.. — начал он, но заткнулся, увидев Гейба, закреплявшего широкий пластырь на левой скуле Лукаса. Филипп с распахнутым ртом наблюдал, как смоченной перекисью водорода ваткой Гейб обрабатывал губы и костяшки пальцев Лукаса, багряно-кровяная корочка на которых шипяще запузырилась.  — Что происходит? — он сделал шаг в их направлении, но Хелен мягко придержала его за предплечье.  — Дай им закончить, хорошо?  — Я не понимаю. Лукас? — Филипп обеспокоенно осмотрел повреждённое лицо друга и встретился с покрасневшими глазами, которые Лукас тут же опустил.  — Он постучал в дверь около десяти минут назад, видимо, ожидал найти здесь только тебя одного, но..  — Лукас пришёл в таком виде, и мы убедили его воспользоваться аптечкой прежде, чем.. Тело Филиппа покрылось гусиной кожей от прохладного воздуха в помещении.  — Стойте, почему вы говорите вместо него?  — О, не беспокойся, — Гейб закрутил крышку тюбика с заживляющим кремом и кивнул в сторону Лукаса, — я попросил его недолго помолчать, чтобы ранка успела покрыться защитным слоем, не то снова начнёт кровоточить.  — Не беспокойся, ага, как же, — пробормотал Филипп себе под нос и нерешительно приблизился к Лукасу, потому что не знал, можно ли было взять его за руку, обнять, поцеловать.. при них. Вместо этого он зарылся пальцами в светлые волосы и слегка их взъерошил, Лукас сдавленно простонал и увернулся. — Ты чего?  — Наверное, ушиб, — предположил Гейб, — сходи-ка за чем-нибудь холодным на кухню. Филипп направился к морозилке, словно в каком-то искажённом сюрреалистичном сне, и вернулся с неким предметом, леденящим его руку. Он приложил то, что оказалось упаковкой замороженной кукурузы, к затылку Лукаса, и тот шумно выдохнул.  — Думаю, ему стоит ненадолго прилечь: как бы это не оказалось сотрясением, — обеспокоенно сказала Хелен. — Отведёшь его в спальню, Филипп? Мы позовём ужинать позже.  — Угу, — он подождал, пока Лукас встанет со стула и сделает несколько шагов, чтобы убедиться, что ему не нужна помощь, и они поднялись наверх.

**

Первое, что сделал Филипп после того, как плотно закрыл дверь, аккуратно обнял Лукаса, поглаживая по спине, стараясь не касаться рёбер. Внезапная догадка загорелась в его мозгу, и он приподнял его толстовку, чтобы проверить. Лукас шлёпнул его по рукам.  — Тише, я должен был убедиться, что тебя не били куда-то кроме лица, — Филипп выставил руки перед собой в защитном жесте. Благодаря дистанции, он ещё раз оглядел Лукаса с ног до головы и заметил заживающую дорожку собственных отметин на его шее. — Родители наверняка обо всём догадались. Лукас не отпустил привычного <не о чем тут догадываться> и на удивление безразлично пожал плечами. Он выглядел так, словно ничего хуже уже не могло случиться, но Филипп не знал, хуже чего, а молчание никак не помогало. Он подтолкнул Лукаса к кровати, и тот послушно сел, взяв в руки протянутый смартфон с открытым окошком диалогов, и набрал: Можешь дать мне чистое полотенце? :) Филипп приподнял брови, но, ничего не сказав, отошёл к ящику с бельём и вернулся с нужным предметом. Лукас указывал на место рядом с собой, забрал полотенце из его рук и, как только Филипп присел на кровать, принялся тщательно высушивать его волосы.  — Спасибо, — улыбнулся Филипп, — но, может, ты всё-таки расскажешь, из-за чего была драка? Лукас нахмурился и напечатал: Из-за тебя, придурок! Тут же стёр и настрочил заново: Эти ублюдки подкараулили меня после уроков. Кто-то умудрился сфотографировать нас на крыше. ВМЕСТЕ. И теперь эти чёртовы снимки гуляют по всей школе, как и моё новое прозвище. Передав телефон Филиппу, Лукас подождал, пока тот прочитает, после чего забрал обратно и продолжил: Я не мог пойти домой сразу, потому что там отец, а он начнёт задавать вопросы, пойдёт разбираться к директору, и вся правда всплывёт.  — И, блять, Филипп, я в такой заднице! Я не знаю, что мне делать, — он отбросил телефон на кровать.  — Мы что-то придумаем. Всё будет в порядке. Филипп прикоснулся лбом к виску Лукаса, и подавил поднимавшуюся у самого внутри бурю. Папаша Лукаса пригрозил Хелен обратиться в службу опеки, если Филипп с Лукасом не перестанут общаться. Или, по крайней мере, это то, что Ши удалось подслушать прежде, чем речь зашла о его <великой тайне>, и ему пришлось признаться, что он гей. Гейб и Хелен приняли новость поразительно спокойно и благожелательно, так что Филипп никак не мог избавиться от чувства предстоящего подвоха, и теперь, вся эта история с Лукасом.. По всей видимости, Филиппа ждал очень серьёзный разговор после его ухода.  — Нет, не будет. Как будто и так мало дерьма вокруг происходит! Я не могу нормально спать или вести мотоцикл, потому что перед глазами постоянно та ночь и стрельба. Мне снится, что я не успеваю выйти из шкафа, и тот фрик убивает и тебя тоже.  — Я здесь, я живой, — Филипп обнял Лукаса и не отпускал до тех пор, пока тот не усадил его к себе на колени и не обнял в ответ, положив дрожащий подбородок на плечо и столкнувшись своей нервно вздымающейся грудной клеткой с его.  — Я не хочу умирать только из-за того, что мы видели. Вообще не хочу. И тебя потерять тоже. Потому что ты же, чёрт.. ты единственный человек, с которым я могу поговорить нормально. Филипп закрыл глаза, вслушиваясь в каждое слово Лукаса, потому что тот в кои-то веки говорил с ним, и он не мог упустить этот шанс. Лукас рассказал о том, как умерла его мама, когда ему было шесть, и о том, как отец занимался его воспитанием, стараясь блюсти традиции и совершенно не принимая во внимание меняющийся мир с его свободами и толерантностью. Как потом Лукас пошёл в школу, где взгляды, привитые отцом с детства, считались единственно правильными, но он всегда был противником дискриминации и конфликтов. Впрочем, в этом крохотном ограниченном городке до этого никому не было дела.  — А потом появился ты, — произнёс Лукас и замолчал, а когда заговорил вновь, его голос звучал глухо от воспоминаний, — с проклятой привлекательной скромностью и взглядом, говорящим <отъебись> каждому, кто пытался тебя обидеть. Каждому, кроме меня. Что ты вообще во мне нашёл тогда, Филипп? Что находишь до сих пор? Ведь, я же совсем как они: поверхностный, идеально традиционный папенькин сынок. Филипп позволил ему высказаться, не перебивая, не пытаясь переубедить или ответить на вопросы, потому что Лукасу был нужен не диалог, но исповедь. Филипп знал, что Лукас всё ещё обнимал его только потому, что так он мог быть уверен: они не посмотрят друг другу в глаза, и Филипп принял эти условия на сегодня. Он отстранился, услышав глухие шаги по ступенькам.  — Сейчас позовут обедать, — предупредил он, но, увидев дорожки слёз на щеках Лукаса, прибавил: — Постараюсь выиграть нам пару лишних минут, чтобы ты пришёл в себя.  — Всё нормально, — Лукас сам испугался севшего голоса, который вырывался из его горла.  — Спасибо, что поговорил со мной. И ещё, я тоже не хочу потерять тебя, — и на это мгновение Филипп решил не уточнять, почему.

**

За столом Гейб с Хелен поинтересовались самочувствием Лукаса, а после, убедившись, что его здоровью ничего не угрожало, завели шаблонный вопрос-ответ о школе, увлечениях и подружках. Лукас скривился на последнем, кинув беглый взгляд в сторону Филиппа и пробормотал, что сегодня расстался с девушкой. Филипп подавился картофельной запеканкой и большими глотками принялся заливать в горло яблочный сок. Гейб с Хелен переглянулись.  — Это, конечно, отстой, парень, но она не последняя девчонка в городе, знаешь, — сказал Гейб.  — Да уж, — усмехнулся Лукас, и улыбка задержалась на его губах чуть дольше необходимого: впервые после смерти матери он чувствовал себя почти комфортно. Семейство шерифа вежливо предожило Лукасу остаться на ночь, но тот отказался, сказав, что не хотел бы волновать отца, что отчасти было правдой. На самом же деле, он понимал, что лучше было сдаться самому, чем ждать, пока разозлённый мужчина не отправится его искать и обнаружит в доме Филиппа, что даст повод для ещё пары десятков компрометирующих вопросов. А он пока даже не представлял, как отвечать на довольно очевидные: о том, что случилось с его лицом. Он позволил Филиппу проводить себя до мотоцикла, и что-то у него внутри неприятно кольнуло, когда тот не попытался его поцеловать. Ни разу за целый вечер. Лукас забыл о собственных в кровь разбитых губах, от одного взгляда на которые Филипп ощущал фантомную боль, и потому держал себя в руках, чтобы не причинить Лукасу настоящую. Только вот Лукас решил пойти ва-банк: если терять, то всё сразу.  — Я могу признать, что ты мне нравишься, но, помнишь, тогда на крыше ты назвал меня трусливым гомофобом? — выпалил он и, дождавшись, пока Филипп кивнёт, продолжил уже значительно медленнее и более обречённо: — Так вот я не смогу измениться для тебя. После этих слов на них обрушился купол тишины, несколько мгновений которой показались Лукасу безвоздушной бесконечностью, словно он нырнул глубоко под воду, в которой невозможно было нормально дышать. Лукас уже открыл было рот, чтобы объяснить или забрать свои слова обратно — что угодно, чтобы оборвать этот белый шум, но Филипп опередил его:  — Я и не хочу, чтобы ты менялся. Ты сам считаешь себя гомофобом?  — Возможно, немного. Филипп кивнул:  — А трусом? Признать это оказалось намного сложнее, так что пауза затянулась; Филипп обхватил себя руками, начав замерзать в прохладном ночном воздухе без куртки.  — Рядом с тобой — нет, — наконец, произнёс Лукас.  — Хорошо, а теперь слушай. Когда и если ты решишь бороться со своими слабостями, это будет в первую очередь для тебя самого, не для меня. Хотя я буду рядом, независимо от того, будем мы друзьями без привилегий или с.  — Иди в дом, заболеешь, — Лукас спрятал улыбку за ворчливым тоном и под шлемом, завёл мотор и скрылся в кобальтово-синей ночи.