Просто Вика

Моё нахождение в номере Соколовского вторую ночь подряд остаётся незамеченным для всех на работе и не проходит бесследно для меня самой. Я как собачка пытаюсь поймать каждый взгляд Игоря на себе и сделать это незаметно для Королёва. Задача неимоверной сложности. В отделе на редкость тихо, никто не вспоминает, что вчера я чуть не лишилась Виктории Сергеевны и просто Вики в одном теле. И я благодарна ребятам, что они не напоминают мне об этом, иначе я бы сошла с ума. Это слишком: делать себе больно каждый раз, когда думаешь об этом. Мы сидим на совещании у Пряникова втроём. Я правда не знаю, куда делся Игорь с утра пораньше. Моей следовательской самоуверенности не хватает, чтобы спросить об этом вслух, при всех, поэтому я продолжаю строить догадки в своей голове, игнорируя все слова Андрея Васильевича. Я выхожу из кабинета последней, потому что не хочу встретиться с Королёвым и начать оправдываться, выяснять отношения. Мы обязательно сделаем это, но тогда, когда я буду к этому готова. Не знаю, когда это случится: сегодня, завтра или через месяц, но именно сейчас у меня нет ничего, что я могла бы ему предъявить. То есть то, чем я могла бы его упрекнуть. Он ведь действительно хороший человек, и если я начну считать его минусы и плюсы, то недостатков в итоге будет больше у Игоря. Но кого это сейчас волнует?  — Вик, — Игорь настигает меня в коридоре, когда Жека с Даней ушли, а я ещё разговаривала ни о чем с Пряниковым. Я окидываю взглядом невозмутимого парня и хочу начать наш разговор с того, что он опять опоздал на работу, но передумываю, когда вижу в его руках моё пальто. — Держи.  — Игорь, что происходит?  — У тебя самолёт скоро, забыла? Он издевается? Меня переклинивает.  — Нет, Игорь, я не забыла. Это ты забыл, что я никуда не лечу. Соколовский подходит ко мне вплотную, игнорируя косые взгляды на нас от сослуживцев, и я делаю тоже самое, потому что нужно покончить с этим раз и навсегда. Он не может вот так просто мною командовать.  — Сегодня ты улетишь, а когда я буду уверен, что мои проблемы больше тебя не коснутся, вернёшься обратно, — он берёт меня за локоть, придвигая ещё ближе к себе. Дальше некуда.  — Только ты забыл, что твои проблемы всегда меня касаются. Я зло выплёвываю эту фразу, а потом жалею. Задевать за больное, а я всё же сделала именно это, не в моих правилах, но Игорь быстро справляется с обидой: я вижу это по его лицу, которое напрягается лишь на пару секунд и то от того, что я сейчас сопротивляюсь ему и не делаю так, как он хочет. Он должен был смириться с этим ещё полгода назад.  — Вот и пора это исправить.  — Мы не будем ничего исправлять, я прошу тебя: забудь об этом. Если ты переживаешь о деньгах, то я верну. Его так передёргивает от моих слов, что мне и самой становится не по себе.  — Может, тебе ещё и чек прислать? Он выводит меня из себя, и я реагирую на это молниеносно. Его щёку обжигает моя правая рука сильной пощёчиной. Он продолжает стоять на своём.  — Ты совсем ничего не понимаешь?  — Я никуда не еду. Это не обсуждается, — я не нахожу больше других вариантов, и просто вырываю свою руку из его цепкой хватки и скоро ухожу, иначе есть риск того, что я поддамся ему. — И пальто на место верни, — бросаю ему на ходу, не оборачиваясь. Потому что я знаю: если обернусь, то столкнусь с яростью. Я меньше всего люблю это в нём. То есть, я не люблю его и его ярость тоже. Наверное. Врываюсь в кабинет, громко хлопнув дверью, что становится причиной настороженных взглядов от Жеки и Дани. Но только Даня смотрит на меня слишком красноречиво, и скорее болезненно, чем настороженно. Он давно всё понял, а признаться не может. И это его непринятие ситуации выводит меня из себя. Только не сложно догадаться, что он всё-таки считает меня предателем. Ну, правда. Я его обманула. Я его оставила одного. Предпочла ему Соколовского. Соколовский. Делает всё возможное, чтобы я оставила его в покое, чтобы мы не пересекались на работе и не попадались вместе никому на глаза. Но взамен этого следующим вечером я вновь оказываюсь в его гостиничном номере, с ним в одной кровати, и ни капли не жалею, ибо не о чем. Тут хорошо и спокойно. Если и есть на свете безопасное место, то оно там. Первый раз за свою службу в полиции я чувствую вокруг себя спокойствие. Спокойствие после покушения на мою жизнь, после зверского избиения Соколовского на моих глазах. После всей этой ахинеи, что творится вокруг, я чувствую себя спокойно и уравновешенно. Звучит-то как шикарно. Но это чистая правда. Достаточно почувствовать его тепло или его запах, как перестаёшь переживать за что-то лишнее, кроме как за прекращение всего этого. Это и есть спокойная жизнь. Серое промозглое питерское утро с этим тяжёлым небом начинается с того, что я сбегаю — почти в прямом смысле этого слова — от Игоря, пока тот пытается проснуться, и иду домой, к сестре, потому что Аня два дня живёт у своей подруги в неведении и пытается выяснить, что со мной происходит по телефону. Моя бедная маленькая девочка. Но квартира оказывается совершенно пустой, я не придаю этому никакого значения первые пять минут, пока раздеваюсь и думаю, что Аня всё ещё в гостях, а потом просто обращаю внимание на записку на столе и по моей спине пробегается холодок страха. Я перечитываю содержимое записки на три раза, пытаясь вникнуть в её суть, но кроме расплывчатых букв не вижу ничего. Во мне что-то обрывается, я на мгновение теряю рассудок. Дыхание перехватывает. Мне плохо. В моей голове пролетает сотня вариантов исхода этой чёртовой истории, прежде чем я соображаю что делать и делаю единственный из всех мои поступков адекватный.  — Алло, Игорь? — я переспрашиваю его, будто не зная, что он всё ещё лежит в кровати, на том самом месте, где час назад лежала я, и досматривает пятый сон за ночь, — Аню похитили. Мой голос вероятно дрожит, иначе я не знаю почему он молчит первые несколько секунд. Даже не допускаю мысли о том, что он не один или я вообще звоню не вовремя, потому что знаю на кого могу положиться. Точнее я знаю Игоря.  — Я сейчас приеду. Это то, что я мечтала услышать сейчас: ко мне приедут и помогут. Я подумаю позже о том, что позволяю кому-то решать свои проблемы, что добровольно кажусь слабой в чьих-то глазах, но мне сейчас действительно страшно за сестру, а поэтому абсолютно наплевать на то, что он обом не подумает. Но я уверена, что Соколовский не станет обвинять меня в слабости: ему нравится быть сильнее, я знаю. И это самая нормальная вещь в этой ненормальной ситуации. Он кратко соглашается и мы прекращаем наш разговор, не попрощавшись, но это последняя вещь, о которой я могу думать. Моя Аня. Она пропала. В голове не укладывается ничего, мысли в хаотичном порядке летают в сознании, и я еле удерживаю себя от желания лечь на пол и разрыдаться, как маленькая девочка. Я не делала этого слишком давно. Виктория Сергеевна берёт себя в руки во время и спешно собирается на работу, куда приедет в качестве потерпевшей. Это будет выглядеть странно и унизительно, но я пока не думаю об этом, сосредоточившись только на Ане. Я пытаюсь не забыть ничего, что могло бы мне понадобиться, и главное в этом списке — записка, поэтому я ещё раз обхожу квартиру, проверяя себя и свою память, но из этих раздумий меня вырывает звонок в дверь. Пока я преодолеваю расстояние от кухни до входной двери, в моей голове вырисовывается картинка, где Аня целая и невредимая возвращается домой и это была просто шутка. А потом всё происходит слишком быстро: в квартиру залетает высокий парень с пистолетом в руках, а за ним моя сестра. Я не успеваю ничего сообразить, потому что у него пистолет и он направлен в мою сторону. Инстинктивно делаю несколько шагов назад, а потом вспоминаю, что я — капитан полиции, и пытаюсь резко вытащить своё оружие, но не успеваю. В его руках оказывается Аня, и пистолет уже смотрит на неё. Меня передёргивает. Я честно пыталась построить с ним диалог, но он требует от меня денег, а я всего лишь сестру. Он кричит, я держусь уверенно и ровно. Аня плачет и истерит, а я концентрируюсь на молодом человеке, который принёс в мой дом проблемы. Мы не приходим к единому знаменателю, и в итоге я выпускаю несколько пуль в него. А он в меня. И этот пронзающий моё отступающее сознание крик сестры был последним, что я могла запомнить сквозь пульсирующую боль в плече. Кроме знакомого запаха, который я, наверное, почувствовала даже на грани жизни.

***

Моё сознание возвращается ко мне постепенно и плавно, я пытаюсь воссоздать картинки случившегося, но вместо этого чувствую острый запах лекарств и тупую боль в правой части тела. У меня ничего не получается: ни пошевелиться, ни заговорить. Каждое движение даётся с трудом и отзывается пульсацией в плече. Я собираюсь с силами.  — Игорь. Я не успеваю открыть глаза и уже зову Соколовского, потому что знаю, что его, упёртого, не смог бы выгнать из больницы ни один врач. Чувствую, что он где-то здесь, а когда открываю глаза и встречаюсь с его взглядом, то всё окончательно встаёт на свои места. Он улыбается и моё внутреннее напряжение спадает.  — Как себя чувствуешь?  — Нормально. Я в больнице. С травмированной рукой. После наркоза. Да, мне нормально. Почти.  — Я вижу, как нормально. Не знаю, что должна сказать, поэтому просто молчу и закрываю глаза. Мы становимся слишком близкими друг другу, и я не понимаю: правильно это или нет. Нужно оно ему или мне. Во мне сейчас закипит столько мыслей, что перематывать нужно мою голову, а не руку.  — Когда меня выпишут? Игорь, прежде не тревоживший мой полусон, вздрагивает от моего неожиданно заданного вопроса, когда я резко открываю глаза и смотрю на него. Помятого, уставшего, но… спокойного. Спокойного?  — Когда сможешь отрабатывать на мне своей рукой удары. Я измучено улыбаюсь и отвожу от него взгляд. Он, как всегда, весел и непринуждён, но я чувствую огромную ответственность в нём и… всё, что сейчас есть между нами, меня пугает. Я не должна была этого допустить, я не зря с каждой нашей встречей рыла между нами огромную пропасть. И не зря каждый раз сокращала её в два раза больше предыдущего. В палате повисает тишина, и она не кажется неловкой или нагнетающей, нам вполне комфортно и так. Наше молчание прерывает грохот, который стоит за дверью палаты, куда через несколько секунд влетают ребята. Даня несёт в руках огромный букет цветов, Жека улыбается своей самой добродушной улыбкой. Эту идиллию портит лишь косой и недовольный взгляд Королёва на Игоря, который вальяжно, почти по -хозяйски, будто это его палата, сидит в кресле, около меня. Ребята рассказывают мне о делах на работе, я слушаю с огромным удовольствием, потому что моё трёхчасовое отсутствие уже вводит меня в панику нестабильной жизни. Я вообще не люблю потрясения и перемены, работая на такой сумасшедшей работе. Поразительная идиотка, Родионова.  — Друзья, — довольно начинает Соколовский, подскакивая с кресла, — аудиенция подходит к своему завершению — больной нужен покой. Я очень хочу одёрнуть его и напомнить, что я не больная, но потом вспоминаю, что я как бы теперь с ним, и замолкаю, ещё не успев открыть рот.  — Мажор, мы как-нибудь сами решим, без тебя. Даня задевает меня за больное, поговорив об этом с Игорем. Да, именно так: он говорит с Игорем, а меня наизнанку выворачивает от этой темы. Мне жаль, что я не могу нажать на кнопочку и сохранить свою жизнь в таком виде, в каком она была три прошлых вечера подряд. Спокойной.  — Да решайте на здоровье, Вику оставь в покое. Какая двоякая фраза. Браво, Соколовский. Мне кажется, что я должна вмешаться и остановить этот бред, но я не знаю как.  — Хватит, — с моих губ слетает тихий полушёпот, и он оказывает огромное влияние на всех присутствующих мужчин, особенно этих двух, что стоят по разные стороны кровати и пилят друг друга взглядом. Жека стоит напротив меня, практически между двумя огнями и я очень хочу, чтобы сегодня он стал судьёй и рассудил всё это, — я очень устала.  — Вик, мы вечером заедем, — спасибо, Жень. Я молча киваю ему и мягко улыбаюсь. Мужчины собираются на выход, один Игорь не сдвигается с места, чем провоцирует очередной яростный взгляд Королёва. Так, всё, хватит.  — Дань, — я произношу это так резко, что Соколовский вздрагивает у моей кровати, — останься, пожалуйста, нам нужно поговорить, — а потом я перевожу взгляд на Игоря и очень надеюсь на то, что он понял, что ему тоже нужно выйти. Хотя бы не надолго. Между нами повисает неловкая пауза, которая скорее похожа на банальное «не о чем поговорить». Нам не с чего начать разговор, потому что мы оба знаем, о чём пойдет разговор, и этот ответ, он на поверхности. Мне не привыкать брать ситуацию в свои руки, потому что Виктория Сергеевна слишком долго учила себя быть честной и прямолинейной с людьми.  — Дань, сядь, пожалуйста, — он делает так, как его прошу я, и берёт меня за руку, — что происходит?  — Ничего не происходит, просто этот мажор возомнил о себе невесть что, — он говорит это так просто, будто это самая очевидная вещь на свете и пропускает самое главное, — лучше скажи мне, как ты себя чувствуешь?  — Я хотела поговорить с тобой не об этом, — Виктория Сергеевна принимает серьёзный вид, — что у вас с Игорем?  — У нас ничего с Игорем, в отличие от тебя. Он бьёт меня наотмашь своими словами. Неожиданно вываливает всю правду, которую мы скрывали друг от друга столько времени, пытались обойти стороной, игнорируя, и жить дальше во лжи. Но это невозможно, потому что это бревно правды всплыло в самый неподходящий момент, когда мир вокруг меня нужен мне больше всего. Или момент всё-таки подходящий?  — Что ты несёшь?  — Ты думаешь, я не замечаю, как ты на него смотришь? Как он пытается купить тебя своими дорогими подарками?  — Дань…  — Ты за моей спиной с ним шашни крутишь, а меня за нос водишь, да, Вик? Он злится. И я тому причина. Это делает мне больно, точно также больно как и я ему. Всё по честному. Я принимаю эти условия.  — Послушай, — я пытаюсь мягко начать разговор и разобраться с этим без конфликтов, — Дань…  — Да тут слушать нечего, — отмахивается он от меня, а потом вдруг становится серьёзным и продолжает уже немного тише, — а может, вы и спите с ним? Что? Это точно он сказал? Мне закладывает уши от этого. Кровь закипает в венах. Нервы на пределе.  — Уходи. Немедленно. Я не хочу это слушать. Дверь хлопает, сотрясая воздух и меня. Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание, лежу так какое-то время, пока голова не начинает идти кругом от нехватки кислорода. Я ничего не чувствую и это меня пугает. Я только что закончила отношения с человеком, который любил меня два года и, наверное, любит всё ещё. Я сделала ему больно, а у себя внутри не ощущаю никаких чувств. Я становлюсь такой же, как Соколовский. Ужас.

***

Ещё несколько дней наедине с собой, и я повешусь. Это невозможно: вести диалог с собой, пытаться искать в себе причины неудач в жизни, и вообще просто думать двадцать четыре часа в сутки о чем-то, кроме работы. Это очень непривычное для меня ощущение: не чувствовать необходимости в себе со стороны. Город, в который вернулся закон вместе с Соколовским, сейчас во мне не нуждается. И осознавать это слишком трудно для меня. Дверь тихо скрипит, медленно открываясь.  — Ну, как ты? Игорь присаживается на стул, что стоит рядом с кроватью, опирается руками о колени и смотрит на меня выжидающи.  — Скучно здесь, на работу хочу. Я действительно думаю об этом каждую секунду, потому что работа занимает девяносто процентов моей жизни, а остальные десять сейчас меня не устраивают. Мне здесь скучно, и я чувствую, как во мне загибается цветок жизни, как я потихоньку схожу здесь с ума. Я в принципе не умею быть наедине со своими мыслями.  — Доктор вроде сказал, не меньше двух недель, — он прищуривается так смешно, что мои уголки губ дёргаются в лёгкой усмешке. Хорошая попытка исправить моё настроение. Я её оценила.  — Думаю, поправлюсь быстрее.  — Тут и думать нечего. Конечно, поправишься. С каждым словом его голос становится тише, и мы просто молчим какое-то время, не глядя друг на друга. Я могла бы почувствовать напряжение, но его нет, потому что за последние три дня произошло слишком много, поэтому я просто наслаждаюсь возможностью находиться с ним в одной комнате при благоприятных обстоятельствах. Благоприятные обстоятельства — это, когда в меня не стреляют, а его не бьют.  — Что делать-то будем? Этот вопрос застаёт меня врасплох. Что делать? Я не представляю, как будет дальше. Картинки будущего перед моими глазами нет. Одна темнота и неизвестность, где мне не комфортно и страшно одной. Я не знаю, что делать, поэтому едва заметно качаю головой из стороны в сторону. Он ухмыляется в ответ.  — И я не знаю, — его тяжёлый вздох кажется мне концом всего, что мы могли обсудить. То есть дальше ничего не будет. У меня с ним, а у него со мной. Меня выпишут, я вернусь на работу и уже не буду выбирать. И это тоже часть новой неизвестной мне жизни. Я рушу своими руками всё, что составляло моё спокойствие. Мои глаза, которыми я осматриваю Соколовского беспрестанно, вот-вот наполнятся слезами, я буду сдерживать себя, потому что плакать при посторонних — вверх человеческой слабости, но мне всё же колет сердце и это чувство тревоги разливается по всей груди, но нас прерывает доктор, бодро вошедший в комнату.  — Простите, но посещение окончено. Игорь молча кивает мужчине и тот выходит, оставляя нас вновь наедине. Я чувствую горячее прикосновение его ладони к моей, как дрожат мои пальцы в его руке, ощущаю, как его пальцы переплетаются с моими и от всего этого я получаю только уверенность в том, что моё тёмное будущее может оказаться не таким страшным. Я закрываю глаза и выдыхаю.

***

Мой неспокойный сон прерывает странный грохот под ухом, я ещё какое-то время пытаюсь удержать себя в пространстве сна, но всё же открываю глаза и оглядываюсь по сторонам, отмечая, что тьма с моего питерского неба опустилась на город в преддверии глубокой ночи. Настольная лампа, что стоит на тумбе около меня, излучает мягкий свет, который разливается по всей палате и становится единственным источником света сейчас, создавая уют. Уют в больнице. Совсем сумасшедшая Родионова. Какой-то предмет прилетает в окно, отчего я вздрагиваю и соскакиваю с постели, кидаясь к подоконнику. Мои глаза лезут на лоб, потому что я вижу странные вещи, от которых в дрожь бросает: Игорь стоит напротив, в люльке подъёмника, и мило улыбается мне сквозь окно, которое я распахиваю настежь. Он машет мне, а когда кран пододвигает люльку вместе с Соколовским ближе к окну, начинает карабкаться внутрь палаты. Идиот.  — Соколовский, ты что творишь? Холодно, чёрт возьми.  — Спасаю гордость полиции. Я перегибаюсь через подоконник и пытаюсь поймать его за руку, хотя понимаю, что в случае чего это ему совсем не поможет и не спасёт. Но главное, что мне от этого спокойно.  — Привет, — говорит он спокойно, когда оказывается в палате. Так просто, что я опешиваю. Два часа ночи. Он залез на третий этаж больницы через окно, пока все спят, отряхивает своё пальто и говорит мне «привет». Сколько в тебе ребячества? Но врать не буду: это забавно, и эта легкость его поступков, граничащая с легкомыслием, мне нравится, помогает не сойти с ума в то время, когда я дохожу до ручки.  — Привет, Игорь, — почти шепчу, недовольно его осматривая.  — Держи. Он подаёт мне большой пакет, и я прилагаю усилия, чтобы удержать его одной здоровой рукой. Он принёс два килограмма апельсинов, чтобы я быстрее поправлялась?  — Что это?  — Твоя одежда, — я молниеносно перевожу на него свой вопросительный взгляд, и он закатывает глаза, — сама сегодня утром ныла, что тебе здесь скучно. Поехали, веселиться будем. Не знаю, что в его понятии значит «веселиться», но всё же подозрительно смотрю на него, немного улыбаясь, а потом вытряхиваю одежду из пакета и вижу новые вещи. Это просто глупо.  — Игорь… — он перебивает меня на полуслове, не дав шанса договорить.  — Не нравится?  — Нравится, но это лишнее. Я стараюсь сделаться ещё серьёзнее, но этот широкий жест и его забота выбивают меня из колеи. Не могу здраво на это смотреть, он делает так, как я не люблю, и я теряюсь среди его дорогой жизни, не понимая до конца, что она для него ничего не значит.  — Отдашь, когда твою вернут, а сейчас одевайся. Нас ждут великие дела. Борюсь с желанием отказать ему, потому что это сплошное безумие: поддаваться ему и его желаниям. Но я упускаю из вида маленькую вещь, когда наши желания начинают совпадать. Мои внутренняя Виктория Сергеевна отступает, отдавая бразды правления просто Вике, которая поступает так, как хочет. И тогда я облегченно выдыхаю. Я пытаюсь надеть на себя дорогое кашемировое пальто тёмно-синего цвета, но вещь слетает с моих плеч, потому что я промахиваюсь больной рукой мимо рукава. И это моя крайняя точка. Я не могу и не умею быть больной и слабой, особенно казаться такой перед ним в тот момент, когда он морщится, будто это у него по плечу разливается пульсирующая боль, и подходит ко мне, помогая одеться. Горячее дыхание обжигает мою шею и я замираю в его руках, пока он терпеливо застёгивает все пуговицы на пальто. Когда я в очередной раз оказываюсь в его машине и вдыхаю до отказа в свои лёгкие его запах, расслабляюсь, потому что нахождение здесь тоже можно отнести к благоприятным обстоятельствам. Мы едем не быстро, плавно рассекая по опустевшим улицам города, под моим небом, которое сейчас кажется мне не таким проблемным. Мне страшно признаться в этом даже самой себе, но от него пахнет не только дорогим парфюмом, но и безопасностью, которую мне не может обеспечить даже табельное. То есть я даже себе не говорю о том, что с ним, рядом, хорошо. И сейчас мне кажется это такой важной вещью, которую я только что сама для себя открыла, что сказать об этом сейчас кажется очень необходимым. Он вздрагивает, когда я неожиданно разрушаю тишину в машине:  — Не хочу веселиться, — он переводит на меня непонимающий взгляд, — отвези меня отсюда. Я просто говорю это. Делаю это без особых эмоций. Я прошу о том, что хочу сейчас. И он молча соглашается, отворачиваясь к дороге, и я боковым зрением вижу его непринуждённую улыбку. Виктория Сергеевна меня убьёт. Соколовский помогает мне снять пальто, наблюдая, как я закрываю глаза от боли в правой руке, а потом первая прохожу вглубь номера, оставляя его позади. Я здесь четвёртую ночь подряд и я правда осознаю, что соглашаюсь на это сама. Это решение моей просто Вики, которая не любит врать и обманывать больше, чем Виктория Сергеевна. Сажусь на край огромной кровати и смотрю в окно, где отражается мой родной город и просто наслаждаюсь этим видом в темноте, пока Игорь не подходит к подоконнику и не становится ко мне спиной. Он изменился. Полгода в тюрьме, как бы прозаично это не звучало, пошли ему на пользу. Сейчас он мужчина, который претендует на меня, человек, который остро чувствует несправедливость. Им можно гордиться. Игорь медленно поворачивается ко мне и через пару секунд оказывается рядом, сокращая дистанцию между нами в два шага. Он присаживается на корточки передо мной и берёт мою здоровую руку в свою, а я как завороженная слежу за его движениями. Мы смотрим друг в другу глаза, я ощущаю его тёплую ладонь и то, как он сильно сжимает мою. В его глаза плещется огромное сожаление и печаль, и я не могу это исправить, потому что чувствую тоже самое.  — Сейчас ты была бы в Австрии и всего этого бы не было, — его шёпот пробирает меня до костей. Он опускает голову на наши ладони, целуя мою, и я закрываю глаза, удерживая слёзы, потому что он говорит о тех вещах, которые задевают за больное и меня, и его. Нам сейчас трудно и говорить, и быть рядом, потому что во мне живёт слишком много страхов и переживаний, а он слишком быстро их уничтожает. Всё что я могу сейчас сделать, это вцепиться пальцами в его ладонь, впиваясь ногтями в загорелую кожу до боли, и не отпускать его до тех пор, пока меня саму не отпустит это ноющее чувство неизбежности. Неизбежности перемен в жизни. Вика хочет быть сильной женщиной и делать то, что хочет, а не то, что получается само собой. Хочет, чтобы в её душе был покой, чтобы больше не было страхов и боли. И я просто позволяю ей делать это.  — Можно я останусь? Игорь кивает головой и еле заметно улыбается мне. Мы оба знаем, что на рассвете он вернёт меня в больницу, а завтра вечером опять заберёт обратно. Мы понимаем, что, когда меня выпишут, я вновь вернусь в этот номер. А потом ещё. И ещё. Потому что просто Вика нуждается в этом. Также как и нуждается Игорь. Под его ровное дыхание куда-то в мой висок, мягкий запах одеколона и лёгкое поглаживание своей ладони сильными пальцами, я проваливаюсь в тягучий сон, отпуская переживания Виктории Сергеевны, и открывая для себя новую жизнь. Жизнь просто Вики.