Против кармы не попрёшь.

— Юнги-хён вообще-то не кусается, — Намджун говорит это, жуя на кухне бутерброд, просто так, как «с добрым утром». Чимин, у которого этим самым утром сложилось вполне себе удовлетворительное настроение, при звуке этого имени снова хмурится, проходя вглубь кухни. — А я что-то сказал? — недовольно фыркает он, наливая себе крепкий кофе. — Не сказал. Но шарахаешься от него явно не просто так, — Намджун закидывает ногу на ногу, сверля взглядом спину своего младшего брата. Намджун всегда считал Чимина милым и приветливым малым и всё никак не может понять, чем ему именно Мин Юнги не угодил. — Я не шарахаюсь. Я стараюсь с ним не пересекаться, потому что он меня бесит. Чимин слышит недоверчивое «хм» от старшего брата и больше ничего не говорит. Потому что да, он шарахается. Этот Юнги может и правда не кусается, но смотрит так, как будто бы да. Чимин под взглядом хитрых, вечно прищуренных глаз чувствует себя голым, незащищенным и каким-то маленьким. Он уверен, на все сто процентов уверен, что ему не показалось в тот раз, и Юнги действительно всё увидел и узнал. Ибо сейчас на каждое чиминовское «Сокджини-хён», на любой взгляд Чимина в сторону Джина, Юнги презрительно фыркает, хмыкает неодобрительно, ухмыляется совсем не по-доброму и вообще, в целом, ведёт себя крайне по-свински. Чимину страшно и стрёмно, что он Сокджину расскажет. Страшно и стрёмно, что расскажет Намджуну — особенно. Чимин просто не знает, как себя вести с ним. И бесится с каждым днём всё сильнее от того, что его тайну узнал именно этот придурок Юнги. — Я действительно не кусаюсь. Чимин слышит шепелявый голос за спиной и вместе с кружкой резко разворачивается. Юнги стоит в дверях (неизвестно с какого момента) в Намджуновых домашних шортах и почему-то в его растянутой майке. И выглядит в этом всём ужасно-ужасно худым. Прям таким, которого жутко хочется отправить к заботливой бабушке откармливаться. Чимин ловит себя на том, что его взгляд остановился на ногах, сильно тонких ногах, даже каких-то по-девчачьи стройных ногах. Он сглатывает как-то странно и очень пугается своего залипания, быстро переводя взгляд на лицо. Лицо, на котором сейчас улыбка чеширского кота и безумно довольное выражение в принципе. — Не боись, не ты первый, не ты последний, — говорит Намджун в то время, как Юнги проходит мимо, как бы невзначай забирая у Чимина из рук чашку с кофе, кинув короткое «спасибо, очень мило с твоей стороны». — Что я не первый и не последний? — Чимин чувствует себя немного идиотом, хотя не немного — полнейшим. — Залипаешь на мои ноги, — Юнги всё ещё улыбается, щурится как-то по-доброму с какого-то черта выглядит ужасно милым и уютным. Таким _правильным_ с его кружкой кофе в руках и в его растянутой майке. И из-за этого Чимин даже не успевает подавиться вновь налитым кофе. Но зато очень даже успевает покраснеть до кончиков ушей, возмущенно назвать обоих идиотами и быстро ретироваться с кухни, оставив кофе почти не тронутым. Убогое утро. Убогий день. Убогая жизнь. И карма, карма особенно убогая. Так проходит неделя, а Юнги, похоже, у них поселился чуть ли не навсегда. Чимин видит его почему-то довольную рожу каждое утро и бесится всё сильнее. Ну почему бы у них не пожить Джин-хёну? Чимину безумно хочется увидеть, каким безусловно красивым выглядит Сокджин по утрам. Но вместо этого наблюдает неизменно презрительные глаза-щёлки, вечную усмешку и ноги, эти худые ноги. У Чимина, кажется, паранойя или какой-то синдром, потому что грёбаный Юнги преследует его даже по ночам. И во снах он весь такой добренький, ласковый, нежный и почему-то с ним, Чимином, встречается. Всегда. В каждом дебильном сне. Всегда собственнически держит его за руку, обнимает крепко и просто дико ревнует ко всему, что движется. Чимина бесит. Потому что нравится. Нравится тот Юнги из снов. Нравится, что кто-то может настолько хотеть его себе. Нравится, что тот Юнги колючий для всех, кроме него. Нравится настолько, что просыпаться стало слишком паршиво. Потому что Юнги в реальности всё та же вредная колючая задница. Задница, которая каждое утро отбирает у него кофе (которое он между прочем уже отпил, и это его любимая кружка, на минуточку!). Которая постоянно таскает его вещи и почему-то забирает спать именно его любимую подушку. Чимин терпит ровно две недели, потом всё-таки решается спросить:  — И долго твой на всё способный хён будет тут ошиваться? — А что? Он же никому не мешает. Ну да, никому. При условии, что в квартире живут только они с Чимином, то никому — это видимо равно сам Намджун. — А то ты не знаешь, — Чимин не хочет опять плеваться ядом, а рассказывать, как Юнги его раздражает — тем более. — Прикинь, но не знаю. Кто узнает, если ты не говоришь, в чём твоя проблема, — Намджун не выглядит заинтересованным, ему абсолютно плевать, что там у его младшего брата к Юнги за претензии. Переходный возраст, какой-нибудь пубертатный период, все дела. — У меня как раз нет никаких проблем, проблема у твоего грёбаного Юнги. — А, так ты в курсе, что он с девушкой расстался? И как бы страдает. — Чимин не курсе. Вообще. И в курсе быть совсем не хочет. Его колет внутри как-то больно. Что у Юнги девушка _была_. Что он страдает _все ещё_. А потом вспоминает Минюнгиновскую довольную рожу и не верит. Такая довольная рожа не может ни по кому страдать. Это уж точно. — Ты ещё расскажи, как сильно он её любил и как долго они встречались, — Чимин откровенно издевается. — Рассказал бы обязательно, если бы сам был в курсе. Но личная жизнь Юнги-хёна для всех нас потёмки. Я даже рядом с девушками его никогда не видел, если честно. Ну ещё бы. Кто бы сомневался. Чимин фыркает после того, как боль в груди отпускает и дышать снова становится легко. И это дофига странно на самом деле, но по-прежнему пофиг. Чимин как мантру перед сном повторяет: «Прекрати мне сниться. Я о тебе не думаю, не считаю тебя классным и не хочу с тобой встречаться — особенно». Но это не работает. Поэтому пока Мин Юнги якобы «страдает» у них в квартире, Чимин сваливает к Тэхёну. Типа с глаз долой и вон из снов. — Слушай, а у тебя есть его номер? Ну, или страница в соцсетях? Может, я ему напишу, что ты ему снишься и все дела, — Чимин закатывает глаза. Ибо ну чего он от Тэхёна вообще ожидал. — А что? Надо что-то делать. Симпатия-то взаимная! — Чимин давится воздухом на это заявление и выпаливает: -ЧТО? Кто сказал, что взаимная? — Это я не про тебя, если что сейчас. А про него. Мне кажется, ты ему нравишься тоже, — Тэхён либо придурок, либо да. — Что значит ТОЖЕ? Ты охренел? — Чимина начинает сильно раздражать, что с кем бы он в этой жизни не говорил, все поголовно на стороне Юнги. — Ну, ты-то даже не обсуждаешься. У тебя вся любовь на лбу написана. Меня можешь не обманывать, — и это самое ублюдское, что Тэхён сейчас мог сказать. — Я тебя сейчас ударю. — Вряд ли это тебя спасёт, — Тэхён ржет, но отходит-таки подальше. На всякий случай. — Я говорю в последний раз. ОН.МНЕ.НЕ.НРАВИТСЯ. Ни сейчас, ни когда-нибудь потом… И если ты ещё раз скажешь подобный бред, то ты резко перестанешь быть моим другом. — Не знал, что ты такой упёртый, но ок. Продолжай думать так же. В следующую пару дней Тэхён постоянно висит в телефоне и лыбится придурком. Чимин понимает, что он с кем-то переписывается, но не спрашивает. Главное, что не с Юнги. Не с Юнги же? И самое главное и важное, что благодаря этой переписке тему «Мин Юнги» они больше не поднимают и не обсуждают. Хотя это действительно не помогает, тот по-прежнему снится. И теперь в каждом сне спрашивает: «ты меня любишь?». Чимин всегда уверенно говорит, что нет, но потом почему-то обнимает. Это ужасно. Это просто катастрофа. Потому что ему всё больше кажется, что спроси его реальный Юнги такое, он бы поступил так же. Кинул бы уверенное «нет», но потом обнял. Чимину не кажется это неправильным, и это пугает. Пугает ещё сильнее, что он скучает. Скучать абсолютно неправильно, но он — да. Ему хочется видеть снова глаза-щёлки, довольную улыбку и эти худые ноги. Самое странное, что он скучает только по грёбаному Мин Юнги. Не по Намджуну, не по своему любимому хёну Хосоку, и даже не по обожаемому Сокджину, которого не видел вообще-то уже овердохера времени, и раньше это было критично. Намджун пишет спустя неделю: «Юнги съехал сразу, как ты умотал к Тэхёну. Можешь возвращаться». Чимин не хочет над этим задумываться. Но думает постоянно. Почему? И приходит к неутешительному выводу, что действовать ему на нервы это Минюнгиновское хобби. Видимо, он от этого какое-то особенное удовольствие получал. И без Чимина «страдать» стало скучно. Он останавливается на этой версии и не хочет рассуждать об этом глубже. Чимин возвращается домой именно в день празднования дня рождения Хосока, которое отметить решили, естественно, у них. И когда не обнаруживает на нём Мин Юнги, выдыхает спокойно. Но делает это слишком рано, потому что Юнги приходит многим после. Когда все уже давно напились в стельку и Чимин — немного, но пьян. Он видит гребаного Юнги впервые за долгое время, и тот вдруг кажется ему нереально красивым. Даже на фоне Сокджина. Ему кажется, что это всё от выпитого алкоголя (хотя он выпил-то совсем чуть-чуть), и он очень старается на этом всём не зацикливаться. Юнги почему-то не пьёт. Всё, что он делает, это как-то странно буравит его взглядом. «Я по тебе скучал» взглядом. Чимину кажется. Он уверен, что кажется. По нему никто и никогда не скучал. Минус Тэхён, который регулярно. Так что поверить, что скучал именно Юнги, вообще нереально. Но верить почему-то хочется. Чимин опять же списывает всё это на алкоголь (он же обычно не пьёт и даже маленькая доза очень даже решает). И тактика «во всём виноват алкоголь» работает ровно до того момента, когда ночевать все собираются тоже у них. И Юнги выпадает короткая спичка спать с Чимином в одной комнате. Чимин даже не удивляется, потому что карма у него по-прежнему убогая. Но трезвеет зато моментально. У Чимина, вообще-то, большая кровать, но сейчас он хочет, чтобы кровать была ещё больше. Настолько больше, чтобы они вот вообще на ней пересечься не могли. Или, наоборот, настолько узкой, чтобы даже мысль о том, чтоб спать на ней вдвоём, не приходила в голову. Но у Чимина просто большая кровать. Именно такая, на которой могут поместиться ровно два человека, и пересекаться в любом случае придется. — Не бойся, мелкий, я буду спать на полу, — Чимин слышит это в спину, когда они идут к нему в комнату, и не может не улыбнуться. Может, Мин Юнги не такая уж и вредная задница? — Ты такой напряженный, как будто боишься, что я тебя чести и достоинства лишу, в самом деле, — Юнги вроде и смеётся над ним, но так улыбается по-доброму, что у Чимина почему-то сердце пропускает удар. Очень _неправильно_ пропускает. У Чимина всего одно лишнее одеяло, поэтому у Юнги стоит нелегкий выбор между укрываться им или подстелить его под себя. Впрочем, долго он над этим не размышляет, быстро кинув одеяло на пол и располагаясь сверху. Юнги сворачивается в комок и перестаёт быть таким крутым и уверенным в себе, как обычно. И Чимину становится его немного жалко. Он думает о том, что старший наверняка дико мёрзнет. У него же кожа да кости, он скорее всего мерзнет двадцать четыре часа в сутки семь раз в неделю. Чимин зачем-то вспоминает ту ледяную руку при просмотре ужастика, и ему становится как-то за себя стыдно. Но озвучить вслух «а может ты всё-таки на кровати ляжешь?» не решается. — Хён, — Чимин впервые в жизни вообще обращается к Юнги и впервые говорит это «хён» в его сторону. До этого даже в мыслях Юнги никогда не считался для него «хёном», поэтому Чимин немного пугается того, как странно дружелюбно это звучит из его уст. — Если ты сейчас спросишь, сплю ли я, я точно лишу тебя чести и достоинства, — Чимину вдруг становится смешно от полусонного недовольного голоса старшего. И он расслабляется. Ему кажется, что он потерял много времени. Он мог уже множество раз назвать Юнги «хёном», мог много раз наблюдать вот такого какого-то домашнего Юнги в своей комнате. Мог очень о многом с ним поговорить и давным-давно почувствовать всё это таким чертовски правильным. — Хён, а ты по мальчикам, да? — Чимин думает, что нарывается, и сам не знает, почему именно этот дебильный вопрос еще в такой ужасно детской интерпретации пришёл ему в голову. — А ты по Сокджину, что с того? А, ну да. Чимин и забыл, как много Мин Юнги о нём знает. Он слышит просто максимум раздражения в голосе старшего и думает, что больше ничего говорить не стоит. Поэтому он просто кидает короткое «угу» и пытается уснуть. Но долго ворочается, представляя, как старшему на полу дико холодно. И, в конце концов, решает отдать своё нелишнее одеяло Юнги. Он аккуратно укрывает старшего, очень надеясь, что тот крепко спит. Потому что у них всё ещё держится официальная версия, что Чимин ненавидит Юнги, и наоборот. И когда один заботливо укрывает другого в _таких_ отношениях — это пиздецки странно. Чимин просыпается утром от ощущения, что на него кто-то пристально смотрит. Но открыть глаза не успевает, потому что слышит хриплое знакомым шепелявым голосом: — А я на секунду подумал, что ты всё-таки по мне, а не по Сокджину. Оказывается, и я могу ошибаться. Чимин чувствует, как его накрывают одеялом. И ощущает себя главной героиней какой-нибудь соплевыносящей дорамы. В которой главный герой сейчас выйдет из комнаты. А по факту не только из комнаты, но и из её жизни. И когда дверь за Юнги действительно закрывается, в ужасе открывает глаза. Кажется, что Мин Юнги тоже ушёл сейчас навсегда. И только сейчас Чимин понимает, что « я по тебе скучал» взгляд ему не показался.