Насквозь

Эвен выходит из бара почти через час. У него голова идёт кругом, а падающая пелена снега застилает глаза. Мысли. — Сука! — он кричит в эту белую занавесу, умываясь снегом. Больно. Слишком больно. Уже не его мальчик сейчас, наверняка, сидит дома, на своей постели, смотрит фильм или чатится с друзьями, играет в приставку. Не его мальчик, наверняка, тянет шнурки на толстовке, выслушивая Эскиля и комкает под собой одеяло. Не его мальчик пахнет теплом и уютом. В то время, как Эвен продолжает беззвучно кричать в снег. Не его мальчик больше не улыбнётся на хриплое "мой". Эвен сам виноват. Это был полностью его выбор. Это было его решением. И пусть он задыхается от него. Без него. Пусть он не чувствует, как колкие снежинки ударяют по лицу, это был его шаг. В пустоту. Он даже позвонить ему не может, потому что точно уверен, что абонент недоступен, потому что Эвен у него в чёрном списке. Он не может прийти, потому что не имеет на это права. Он ничего теперь не может. Это больше не его мальчик. Эвен идёт в другую сторону от своего дома. Совсем к другому подъезду. Ему нужно увидеть свет в чужих-родных окнах. Ему нужно знать, что в такую погоду не его мальчик не ловит на своих губах колючий снег. Не его мальчик.

***

Исак, проведя всё воскресенье дома из-за отвратной погоды, к вечеру совсем превращается в овощ, тупо клацая по клавиатуре ноутбука. Фильмы, музыка, фильмы, старые вкладки для реферата, музыка, видео. Куча ненужных папок на рабочем столе. Удалить, переместить, переименовать. В папке с фотографиями настоящая свалка, разобрать которую нереально. Там фото со школы, с тренировок, с друзьями, родителями, куча приколов и тех снимков, которые не стоит никому и никогда видеть. Там Юнас, Мади, Магнус, Эскиль, Нура, Линн. Там все. Там Эвен. Ещё тот Эвен, который лежал у него в постели, щурился от солнечного света и зарывался носом в одеяло. Тот Эвен, который таскал его по всему дому в те несчастные две недели, а Эскиль их фотографировал. Тот Эвен, который целовал его в кончик носа и безбожно врал, что любит. Исак не решается нажать кнопку "Del". Он устало смотрит в потолок, закусывая губы и зажмуриваясь до боли в висках. Его любимое действие. Помогает не сойти с ума. Это, конечно, слишком преувеличено, но иногда напоминает правду. Исак раскрывает широко глаза и впивается взглядом в однотонный потолок. Всё же уже кончено. Всё решено. Почему он думает об этом? Почему он должен сейчас решать: нужно ли избавляться от такой привычки, как Эвен? И является ли Эвен привычкой в целом? Исак выдыхает громко, будто пытаясь лишить себя кислорода. Это не поможет, но вдруг. — Сука! — Исак не может так. Просто закончить. Просто уйти. Он не может так, как это когда-то сделал Эвен. Разблокировать, удалить из списка запрещённых и ещё долго держать палец над кнопкой вызова. Они тоже должны поставить точку в их азбуке Морзе. На том конце отвечают сразу же, будто держали телефон в руках. Ждали. Эвен молчит, а в трубке завывает ветер. Исак выпаливает не то, что хотел. — Ты на улице, что ли?! По ту сторону слышится лёгкий смешок и хриплое: "Да". — Идиот?! — Исак, тормози! Эй! Это не точка! Ты не для этого звонишь! — А ты ещё не понял, что полный? — вообще-то понял, но озвучивать не будет. — Исак... — М? — Нам надо поговорить, — Эвен до сих пор не верит, что звонок реальный. Он просто не может в это поверить. — Я пытаюсь, но у тебя так ветер завывает, что слышимость отвратительная, — Исак старается держаться. Исак сможет. — Нет. Не так. Нам нужно увидеться и поговорить, — иначе я не поверю в то, что это происходит. — Завтра в школе? — скажи "нет". — Сейчас в твоём подъезде. Я буду минут через десять, — скажи "да". — Хорошо, я спущусь, — ты всё правильно делаешь. — Исак? — Да? — Куртку накинь. — Ладно, — Эвен уверен, что слышит эту лёгкую улыбку.

***

Когда Исак сбегает по ступеням, разнося приглушённый звук шагов, сердце Эвена перестаёт биться. Когда Исак останавливается прямо перед ним, Эвен перестаёт дышать. Не его мальчик такой красивый, что белый снег за окном начинает сыпать сильнее, но всё равно не может затмить блестящих весенних глаз. Не его мальчик сам, как весенний снег. Исак смотрит в ответ и проглатывает все слова, которые хотел бы, возможно, сказать. У Эвена щёки горят от мороза, а губы потрескались до кровоточащих ранок. Эвен смотрит на него своими голубыми льдинками глаз и совершенно точно не моргает. — Привет. — Здравствуй, Исак. Они молчат ещё минуты три, пока изучают друг друга. На предмет изменений, повреждений, чужих следов. Ничего. Только скулы острее и круги под глазами темнее. Но это ведь поправимо. — Как ты? — зачем ты это спрашиваешь, Исак? Решай: привычка или нет. — Хреново, — вот так просто. — А ты? — Не знаю, — зато честно. Избавляться или нет? Решай, Исак. — Исак, я... Эвен не может говорить. Не потому, что ему больно или нечего сказать. Нет. Он не может говорить, потому что Исак стоит прямо перед ним. Вот. Прямо здесь. Руку протяни и дотронешься до родинок на щеке. Совсем рядом. Эвен не может говорить, потому что хочет прижать его к себе, целовать волосы, скулы, нос, губы. Он так соскучился, что готов умереть прямо здесь за одну возможность сократить расстояние между ними. Только дело ведь совсем не в реальных сантиметрах в пространстве. Между ними пропасть — моральная. Эвен думает о том, что объясниться он обязан. Хотя бы сейчас. В последний раз. Исак не может говорить, потому что до сих пор решает. Это сложно. Сложно, когда на тебя смотрят, как на самое дорогое, а ты не веришь этому взгляду. Это сложно, когда понимаешь, что любое решение будет ошибкой. Исак думает о том, где же на клавиатуре та кнопка, которая бы смогла удалить их. Без прав администратора на восстановление. — Исак, ты просто выслушай меня, ладно? — и лёгкий кивок в ответ. — Я делал много ошибок. Я постоянно их делаю. Смешок вырывается сам по себе. Это несколько сложнее, чем казалось. Соберись, Эвен. — Мы все их делаем. Но и отвечать за них тоже должны уметь, — Исак облокачивается о стену сзади, но всё так же смотрит. Насквозь. — Я обманывал тебя. Да. Слишком много и часто. Я заврался по самые уши. И единственное, я хочу, чтобы ты знал: в одном я никогда не врал тебе. Ни разу. Я любил тебя. И я люблю тебя сейчас. Это то, что я не могу изменить, даже если захочу. Я хочу, чтобы ты знал, что я всегда любил тебя. И здесь не было и нет ни капли лжи. — Эвен... — Подожди, — ему нужно высказаться сразу. Иначе потом не сможет. — И я сделал тебе очень больно. И я понимаю это. Понял. Исак, — Эвен, кажется, впервые за весь монолог выдыхает. Он впервые делает всё правильно. — Сейчас решать только тебе. Я приму любой твой выбор. Сейчас последнее слово только за тобой. У нас было много времени, чтобы всё обдумать. Уверен, у тебя есть ответ. Исак откидывает голову на побеленную стену, закрывая глаза и тихо выдыхая. У него есть ответ. И этот ответ чертовски неправильный. Это не то, что нужно. И они оба это знают. — Эвен... Я не могу, — ты совершаешь ошибку, парень. — Я не могу тебе доверять. Понимаешь? Это сложно, — кивок в ответ. — А без доверия не может быть отношений. Я не верю тебе, Эвен, но... Я думаю о тебе, чёрт возьми, постоянно. Постоянно. Это невозможно просто, — шаг ближе и горячее дыхание по коже. — Я люблю тебя. У Эвена сердце заново запускает кровь по венам, потому что он точно не жил до этого момента. Он больше не может. Не выдержит. Прижимает всё-таки своего мальчика, вдыхая запах с волнистых волос. Дышит им, будто пьёт. Выпивает. Почти слышит, как крошатся рёбра на двоих, но разжать руки боится. Боится, что уйдёт. Боится, что если сейчас отпустит, то потеряет его окончательно. — Я люблю тебя, Исак. Люблю. Исак прижимается щекой к холодной ткани куртки, почти слышит, как его сердце перестаёт биться. Потому что то, что он делает, — неправильно. Потому что надо было переболеть. Потому что это ненормально — так зависеть от человека. Он делает не то, что должен. Он не избавляется. Эвен нехотя убирает руки, когда Исак делает шаг назад. Он хочет целовать его. Хочет жить им. Болеть им. Умирать им. Исак аккуратно целует в кончик носа и совсем легко в обветрившиеся губы. Тихо отходит к лестнице, он собирается уйти, но сейчас Эвена это не пугает, потому что он слышит обычное: — Увидимся завтра в школе? И отвечает давно забытое: — Встречу тебя после английского. Исак лишь слегка улыбается и поднимается наверх. Не оглядываясь. У Эвена сердце склеивает рёбра. Теперь уже надёжным клеем. Они встретятся завтра. Возможно, Исак даже не даст себя обнять. Возможно, они просто будут идти рядом. Эвену потребуется много времени, чтобы вернуть такое хрупкое доверие всё-таки его мальчика. Эвен готов потратить на это вечность, если потребуется. Эвен наконец-то признаёт, что готов на всё, ради своего мальчика-снега. Исак слышит, как хлопает дверь, и опускается на бетонные ступеньки. Он не поднимается выше и не заходит домой. Он сделал свой выбор. Он принял своё решение. Исак в очередной раз признаёт, что его прошили насквозь, не пропуская ни одной клетки. Что Эвен прошил его насквозь собой. И не оторвать, не вырвать. Исак уверен, что ещё не раз пожалеет, что Эвен точно ещё обманет, потому что так проще. И это слишком больно осознавать, что готов простить человеку всё, когда любишь его немного больше, чем себя самого. Это очень больно — любить, когда насквозь.