Самые близкие

***

      Маринетт ощущала себя злым разбухшим хищным бегемотом, готовым придушить и сожрать свою добычу. Добыча, смирившись со своей участью, смотрела на неё полными обожания глазами.       Спина затекла, живот мешал, приближалась дата родов. Маринетт проснулась в постели с котом.       С завидной для разбухшего бегемота ловкостью она вскочила на ноги, кляня своего напуганного мужа-тире-кота последними словами. Адриан в это утро узнал о себе нового ещё больше, чем во время первых родов, когда Маринетт угрожала ему разоблачением в прессе в амплуа извращенца, который заставил свою жену пройти через ад. Удивляясь собственной вёрткости, Маринетт гоняла своего мужа-тире-кота по всей спальне, а потом, изловчившись, схватила его за шкирку и вспомнила бытность Ледибаг.       …проходящий мимо родительской спальни Хьюго был сбит с ног собственным отцом-тире-котом, который прицельным броском был запущен в полёт по изящной дуге. Приземлившись аккурат на живот сына, Адриан выпустил когти и с диким мявом бросился прочь.       — Мам, — сдавленно позвал Хьюго, поджимая губы в попытках не смеяться, — мам, всё в порядке. Я всё ещё с тобой.       Маринетт по инерции метнула взглядом молнии в сына, но быстро смягчилась: всё-таки есть хоть один мужчина в этом доме, который не повернётся к ней пушистой хвостатой задницей в самый ответственный момент.       

***

             — Если ты не перестанешь ржать, крёстной Льюиса будет Лила.       К вящему неудовольствию Маринетт, угроза не подействовала. Алья кое-как выдавила из себя «мне уже всё равно» и продолжала выть от смеха. Наказанный Адриан печально урчал и скрёбся в дверь кладовой, где был заперт в воспитательных целях. Телефон раздражающе мигал оповещениями — Хьюго честно пересылал самодельные мемы от Хлои, которую Маринетт ещё утром отправила в чёрный список во всех мессенджерах до лучших времён.       — Вообще-то по всем законам лучших подруг вы должны помогать мне, а не ржать, — недовольно проворчала она, складывая руки на объёмном животе. Алья сфокусировала на ней взгляд и зашлась новым приступом — растянутая по всей окружности живота физиономия Кота Нуара смотрела с фирменной футболки на окружающий мир, словно пыталась скрыть боль.       — Габриэль уже знает? — кое-как просипела она, похожая после получасовой истерики на постиранную лису. Маринетт отрицательно покачала головой. — Хорошо, что он не превращается в моль. Было бы неловко, если бы его сожрал какой-нибудь кот.       Хватая увесистую диванную подушку, Маринетт мысленно была готова предстать перед судом за нанесение тяжких телесный повреждений.       

***

      — Ты знаешь, что это запрещённый приём, — простонала Маринетт сквозь дрёму, когда позорно выгнанный спать на кухню Адриан всё-таки пробрался в их спальню и растянулся вдоль её ноющей спины, урча изо всех сил.       — Мр-р-яу, — отозвался он, легонько массируя когтями поясницу. — Мр-р-р.       — Я никогда не поверю, что квами в шкатулке просто дремлют, — прогудела она в подушку. — Готова отдать Алью на отсечение, Плагг наблюдает за нами и прикалывается по мере сил.       Тихое «мр-р-р-хр-хр-р» позади определённо было смехом.       

***

      День «икс» неумолимо приближался, и Маринетт примерно раз в пару часов превращалась в хищного разбухшего бегемота, когда вспоминала, что обратная трансформация кота в Адриана всё ещё не предвидится. Её бедный муж-тире-кот изо всех своих пушистых сил пытался делать всё возможное, чтобы жене было хорошо, но Маринетт упорно продолжала дуться и пару раз демонстративно гуглила цену кое-какой процедуры в ближайшей ветеринарной клинике.       Самое ужасное для Адриана было то, что от его мольбы о помощи в такие моменты все отмахивались — никто не верил, что Маринетт на такое способна, а он не мог рассказать, насколько страшна в гневе бывала Ледибаг.       Как-то за обедом Хьюго, самый здравомыслящий на тот момент человек в доме, внёс деловое предложение — отправить Эмму в пекарню к дедушке и ба до лучших времён. Предложение было встречено бурными капризами сначала Эммы, которая до потери пульса обожала кошачью ипостась отца, а после — Тома Дюпена, ворвавшегося в дом с Сабиной под мышкой. Мсье Дюпен громогласно объявил, что никуда не уйдёт, пока не увидит, что Адриан способен позаботиться о своей семье. Главным условием его спокойствия была двуногость, бесхвостость и способность не только приносить жене еду и тапочки в зубах.       Ближе к ужину того же дня Габриэль Агрест решил, что он тоже ничем не хуже, а посему имеет полное право доставать поддерживать сына-тире-кота в это непростое время. На следующее утро, когда уже даже хищный внутренний бегемот в Маринетт не выдержал невозможности контролировать творящийся вокруг хаос, по тревоге была вызвонена Натали и торжественно приглашена в сумасшедший дом. Едва возникнув на пороге, она ловко отвлекла Габриэля, напомнив последнему о работе (а Габриэль по инерции отвлёк Эмму, потому что одному работать неинтересно), успокоила Тома, вручив подборку отзывов о клинике, в которой Маринетт планирует рожать, и приструнила кота-тире-Адриана одним лишь видом розовой пластиковой переноски.       Когда Маринетт жаловалась Сабине, что ей больше нравилось быть даже Мямлезавром, чем бегемотом, как сейчас, телефон пиликнул новым уведомлением. Спустя секунду лёгким нажатием пары кнопок Хьюго потерял доступ к матери.       До лучших времён.       

***

      В то утро, когда Лучшие Времена уже собрались выдвигаться в сторону её дома, Маринетт проснулась в мокрой постели. Даже с учётом всех оказий, которые происходили с ней за все три беременности, и то, что глаза-то проснулись, а вот мозг — пока нет, она не ощущала облегчения и всё ещё хотела в туалет.       Когда соизволил проснуться мозг и были по тревоге разбужены болевые рецепторы, Маринетт кое-как поняла, что тянущий живот хорошего дня не предвещает.       И бешено вращающиеся глаза застывшего в немом паническом мяве кота-тире-Адриана тоже.       Смекнув, что к чему, Маринетт прицельным броском подушки дезориентировала рванувшего было будить весь дом мужа-тире-кота, засунула его в переноску, потянулась и пошла принять душ. Кран как-то странно постукивал, пока она мылась, но на фоне ноющего живота это было последнее, что её волновало. А вот истошное «мья-йя-йя-йя-у-у-у-у», сопровождающееся глухим «буф-буф-буф-буф», её всё-таки насторожило, поэтому, домыв голову, Маринетт лениво выползла оценить обстановку. Женская интуиция (шутка, Маринетт просто хорошо знала своего мужа-тире-кота) вывела её из комнаты и привела к лестнице на первый этаж, где и обнаружилась переноска с продолжающим орать Адрианом и столпившаяся вокруг него семья (над тем, что его при этом никто оттуда не достал, Маринетт пообещала себе посмеяться потом).       — Доченька, ты чего так рано встала? — зевнула Сабина, кутаясь под руку Тома.       — Я? Да воды просто отошли.       — А, ну ла…       — МЬЯ-ЙЯ-ЙЯ-ЙЯ-У-У-У-У!!!       — ЧТО?!       Маринетт поморщилась от громкого звука и нарастающего грохота беснующегося в переноске кота-тире-Адриана. Запаниковавшая семья тут же разбежалась кто куда: Сабина — заваривать всем кофе, Том — заводить машину (прям в пижаме), Натали — звонить врачу, а Габриэль — на кухню, пить сердечные капли.       — Малая, чеши одеваться, — инструктировал Хьюго тянущую руки к переноске сестру, прижимая к уху телефон. — И не трожь отца, если ты его достанешь, нам придётся оставить его дома. Алло, тётя Хлоя, тут мама…       Перебросив волосы на другую сторону, чтобы тщательно вытереть, Маринетт пожала плечами и неспешно побрела обратно в комнату — сумку она давно уже собрала, осталось только волосы досушить, поехать и, собственно, родить, но у её семьи не фамилия, а диагноз…       …абсолютно неутешительный диагноз, потому что в машине творился такой хаос, будто бы роды у Маринетт не третьи, не запланированные и вообще ещё вчера вечером она и беременна-то не была, а тут вдруг такое.       Маринетт тяжко вздохнула, и на мгновение в машине повисла звенящая тишина; пришлось объяснить, что женщине с человеком внутри иногда бывает трудно делать вдох. О, как прав был мсье Буланже, когда говорил ей лечь на сохранение хотя бы за неделю до. И как хотелось по привычке выкинуть с моста Адриана, который бил себя тогда ещё руками в грудь и утверждал, что дома ей будет лучше.       Сейчас, кстати, он истошно орал в переноске, требуя переставить её на руки к Маринетт; нет, она не понимала его кошачий, она просто хорошо знала своего мужа.       (но говорить об этом остальным не планировала)       Вспомнив о своём замечательном докторе, которого вызвали на какую-то важнейшую конференцию, Маринетт ещё сильнее захотела выкинуть Адриана в Сену (он, конечно, в этом совсем не виноват, но, право слово, она психованная глубоко беременная женщина, кто, как ни муж, должен её понять, поддержать и простить, если что?). Валентин сердечно сокрушался, что не сможет принять на свет очередного маленького Агреста, но, если быть честной, Маринетт в её нынешнем состоянии это волновало в последнюю очередь.       А вот неподготовленность его напарника, снаряженного принимать Льюиса, была настоящей проблемой.       (с учётом её сопутствующего диагноза)       — Доброе утро, мадам Агрест, — слишком бодро воскликнул Анри Виардо для человека, который дежурил всю ночь, и протянул руку, помогая Маринетт выкатиться из машины и дойти до стойки ресепшена в клинике. — Очень, очень рад, что ваш малыш надумал появиться на свет точно в срок. Ваша палата готова, персонал уже ждёт.       Он оглядел разношерстную во всех смыслах компанию и нахмурился.       — Адриан не смог, к сожалению, — приторно-грустно вздохнула Маринетт, поняв, чего не хватает мсье Виардо. Из-за решётчатой дверцы переноски раздалось шипение и рычание. — Но, знаете, он уже сделал всё, что от него зависело, чтобы я оказалась здесь — уверена, вы понимаете, о чём речь, — так что дальше я уж как-нибудь справлюсь.       Переноска задрожала, рыча, и не выдержавшая повышенной сейсмической активности Эмма упала на попу, выронив отцовское убежище. Сквозь решётку с одной стороны пробился хвост, всем своим видом демонстрирующий недовольство хозяина, а с другой — две когтистые лапищи. Маринетт вздохнула, глядя на выражение лица врача — переноска с противным скрежетом и громким мяуканьем гребла по кафельному полу в его сторону.       — Это что?! — воскликнул Анри, отпрыгивая, когда одна из лап впилась в его ботинок.       — Это диагноз, — снова вздохнула Маринетт, задвигая мсье Виардо себе за спину.       — Что?       — Ничего, — она отмахнулась, жестом попросив отца забрать её мужа-тире-кота с глаз долой. — Рожаю я, говорю. Рожаю! — и неспешно побрела в свою палату.       Переодевшись в больничную сорочку, Маринетт вальяжно развалилась на многофункциональной кровати, готовясь распрощаться со своей бегемотьей сущностью. Вокруг суетился персонал, когда врач, раздав указания, ушёл осмысливать произошедшее и переодеваться в рабочую форму. Стена палаты — лучшей в этой клинике, как сказал тогда ещё двуногий Адриан, — которая выходила в коридор, была частично стеклянной, поэтому Маринетт имела чудесную возможность наблюдать за тем, как снаружи штормит её здоровенного папу от переполняющих переноску Адриана эмоций. Когда медсестра принялась вводить анестетик, он — Адриан — предпринял попытку лишиться сознания, но для этого ему нужно было явно больше места.       Так что теперь из переноски торчали все четыре лапы, пытаясь уцепиться за любого входящего внутрь, а его морда-тире-лицо, прижатое к решётке так, что глаза грозились вывалиться, выглядело самым кошмарным образом. Увидев это, Маринетт не выдержала и расхохоталась, а когда представила ситуацию со стороны, хохот стал прямо-таки гомерическим.       А потом живот охватила боль, и Маринетт вспомнила, почему заблокировала половину друзей в соц. сетях. За стеной Том от неожиданности выронил переноску, за что был вместе с Эммой и Хьюго выдворен Сабиной в комнату ожидания, пока Натали приводила в чувство бледного шокированного Габриэля, пропустившего моменты появления предыдущих внуков по причине командировок. Этот очередной виток вакханалии застал подошедший к пациентке Анри Виардо: ворчание Сабины в попытках уговорить Эмму уйти (со словами, что она ещё поучаствует в подобном лично), вопли Адриана-тире-кота не то от испуга, не то чисто по инерции, и запах элитных сердечных капель, которые взмокший Габриэль наносил себе на запястья и за уши.       Маринетт неловко помахала врачу из-за стекла, пытаясь извинительно улыбнуться между учащающимися схватками.       Воспылавший желанием справедливости и отцовской любовью Габриэль схватил планировавшего удрать в палату Анри за рукав.       — Я не могу это допустить! — донеслось до Маринетт сквозь приоткрытую дверь. — Это антисанитария! Ребёнок рождается полностью стерильным!       — Вы что, думаете, что наш кот — грязный дворняжка?! — праведно, но слишком сильно возмутился Габриэль. — Да это… Это… ЭТО ЛЮБИМЫЙ КОТ МАРИНЕТТ!!!       Сабина, которой было слышно больше, забилась в угол и старалась не смеяться слишком громко. Натали покраснела и периодически промакивала глаза.       — Да хоть пушистый муж! — почти заорал мсье Виардо. — Нельзя, и точка!       Маринетт взвыла — то ли от схватки, то ли от смеха, она и сама не знала. Живот болел (опять же, чёрт знает, из-за чего больше), из глаз лились слёзы, и ей вдруг стало так жалко своего пушистого мужа-тире-кота, запертого в переноске, совершенно дезориентированного, не имеющего возможности нормально знать, что происходит с ней, его любимой женой… Она мысленно вознесла мольбу всем известным богам, чтобы Адриана пустили к ней.       На мольбу первой откликнулась Натали.       — Вот ваш успокоительный кот, Маринетт, — проворчал Анри, опуская Адриана-тире-кота на её койку. — Очень, конечно, странно, что вам в процессе подготовки аж к третьим родам вдруг понадобилась помощь психотерапевта — учитывая всё, что мне рассказывал мсье Буланже, — но если вам так действительно будет легче… — Хнычущая Маринетт отчаянно закивала. — Что ж, до первой упавшей с него шерстинки.       Адриан-тире-кот выпучил глаза, попытался покивать и втянуть в себя шерсть. Хорошо, что мсье Виардо был уже достаточно уставшим от их семейки, чтобы решить, что ему померещилось.       Маринетт всхлипнула, Адриан преданно потыкался макушкой во влажную от слёз щёку и принялся облизывать её лицо, мять руку и мурчать изо всех сил. Когда Маринетт тужилась, периодически сжимая его хвост, он стоически терпел, но во время бодрого восклицания о том, что пошло плечико, предпочёл свернуться калачиком в неглубокий обморок, дабы не доставлять неудобств.       Покряхтывающий крик Льюиса подействовал лучше любого коктейля из нашатыря и валерианы.       — Не надо, прошу, пусть останется, — взмолилась Маринетт, когда мсье Виардо попытался убрать Адриана-тире-кота от ребёнка. Тот распушил хвост, готовый защищать своё, хотя ещё секунду назад не мог определиться, кого вылизывать больше — Маринетт или лежащего у неё на груди сына. Анри недовольно поморщился.       — Тогда я не пущу остальных даже после дезинфекции, — строго сказал он. — Хватит Льюису тут всякой… микрофлоры.       Уходя, Анри на мгновение замер в дверях, тряхнув головой. Коты ведь не умеют смеяться, правда?       

***

      Ночью Льюис захныкал, голодный; Маринетт приоткрыла глаза, собираясь встать, но была остановлена тёплой большой рукой и ласковым поцелуем за ухо.       — Лежи-лежи, я сам.       Сонно, но охотно согласившись, она пофыркала и перевернулась на другой бок, когда глаза распахнулись сами собой.       — Адриан?! — только и смогла выдать Маринетт, мигом проснувшись (но не до конца). — Где ты взял штаны?       Замерший со Льюисом на руках Адриан тихо расхохотался, глядя на её озадаченное лицо.       — В переноске, — шепнул он. — Видимо, Натали положила на всякий случай.       Маринетт предприняла попытку крайне рассердиться, но она провалилась, стоило ей увидеть, с какой нежностью и осторожностью Адриан держит на руках их сына, с каким обожанием смотрит на неё саму… Но, видимо все мысли отразились на её лице, потому что Адриан снова рассмеялся своим глубоким смехом с нотками мурчания (они всегда слышались в первые пару дней двуногости, и будет враньём сказать, что Маринетт их не любила), и она оттаяла. Спустя пару секунд раздался стук в окно, и по ту сторону показались головы обнявшихся Альи и Хлои (сидящих на шеях мужей в самом прямом смысле), что-то орущих и явно уже отпраздновавших появление на свет очередного племянника.       — Потом скинешь меня в Сену, родная, — он поцеловал её в макушку и поправил сползшее с плеч одеяло, приобнимая. В конце концов, Адриан тоже хорошо знал свою жену.