Mitternacht Himmel

А я! – какой в груди покой! – Рыдать уж не хочу, Я петь ей рад на старый лад – И с ангелом лечу! (Э. А. По, «Ленор»)

- Мне кажется, в последние дни я провожу больше времени здесь, нежели в церкви или за молитвами Господу. Бросая на землю странные подвижные тени, с тонких узловатых ветвей, медленно кружась в падении, облетали измятые лепестки белых азалий. Цветы погибли от холода ночного ливня, который изрешетил и изорвал нежные чашечки юных бутонов в клочья, не оставив им и шанса выжить. В саду пахло сырой глинистой землей и мхами на камнях и черных стволах старых неухоженных деревьев. Стояла пронзительная, торжественная тишина, лишь изредка нарушаемая сорвавшейся с ветки каплей да криком птицы, метнувшейся в кустах. Меж тропинок и камней медленно стелилась жемчужно-серая дымка. Тихо вздохнув, словно до сих пор боясь потревожить безмятежный сон, мужчина в порядком потрепанной черной сутане опустился на колени, мягко кладя на влажные от росы травы маленький букет фиалок. От хрупких цветов и нежных светло-зеленых стебельков, перевязанных тонкой синей лентой, веяло чем-то чистым и по-настоящему добрым. Детством. Домом. Прошлым. - Я каждый раз приношу разные, - с грустью произнес Готорн, выпрямляясь, - потому что так и не успел спросить у вас, какие цветы вы любите… Знаете, Маргарет, иногда мне кажется, что все, что у нас было хорошего и светлого, мы оставили далеко позади, и наше будущее тоже осталось там. Если оно и было. И хотя я пытаюсь молиться, но чувствую, что с каждым днем Бог все дальше и дальше от меня. Я все еще люблю вас, и это все, что осталось мне от небесного. Никто не ответил. Безнадежно покачав головой, священник механически провел рукой по подбородку, словно раздумывая, а затем наклонился, коснувшись кончиками пальцев гладкого мрамора надгробия. Холодный кусок камня, имя да две даты – все, что оставила по себе покойная мисс Митчелл, не подарившая ему ничего, кроме глубокого отчаяния, сменившегося такой же глубокой тоской. Однако эти муки были ничем по сравнению со счастьем видеть ее пусть столь безжалостно короткое, но невероятно прекрасное время. Слушать, слышать, касаться. Больше не сказав ни слова, Натаниэль тихо поднял с каменной скамьи маску из тонкого белого фарфора. Одно мягкое движение – и та привычно скрыла лицо священника, за последнее время страшно побледневшее, осунувшееся и потерявшее былую одухотворенность. В последний раз обернувшись на мраморную плиту с любимым именем, – о, как же неуместно оно было на ней! – Готорн направился к калитке. Пожилой садовник в потертом клетчатом жилете тихо возился в ворохе жимолости смуглыми грубыми руками, перепачканными землей. Заметив мужчину, старик тихо крякнул и выпрямился, поправив съехавшую на изборожденный морщинами лоб шляпу тыльной стороной ладони. Неприметное лицо садовника было печально – молодой священник, каждый день приходивший в запущенный сад при временном штабе Достоевского, одним своим присутствием наводил на весьма безрадостные мысли. - Готорн-сан. Отвыкнув от звука собственного имени, давно переставшего быть желанным, Натаниэль замер на месте, полуобернувшись к старику. Белая маска скрывала болезненно поджатые тонкие губы. Он не удивился, когда старик подошел ближе, словно бы вовсе не боясь его, и осторожно протянул ему пучок мокрых от ночного дождя, растрепанных и неряшливых незабудок, перевязанных бечевкой. - Вы просили срезать этих цветов, я отыскал их утром. - Спасибо, - глухо сказал священник, принимая цветы и явно собираясь уходить. - Готорн-сан! - Что еще? - Вы не сможете воскресить ее, - тихо, с нажимом произнес садовник, слышавший в тени аллеи этого сада и мольбы, и слезы, и проклятия, со временем, правда, утихшие и перешедшие в молчаливую скорбь. – Оставьте это. Ее не вернуть. - Знаю, - после недолгой паузы произнес Готорн и исчез за кованной калиткой, оставив сад в звенящей тишине. Где-то рядом с глухим звуком сорвался с дерева плод. Метнулась в ветвях птица.

***

- Так вы и есть убийца? Гильдийский священник? «Уже давно не он». Привычно увернувшись от беспорядочных и порывистых атак Рюноскэ, вполне естественных для его юного возраста, Натаниэль замер в стороне, ожидая нового выпада врага; жалобно хрустнули под ногой осколки разбитой маски. «Того человека я отпел вместе с Маргарет, того человека вместе с ней похоронил под сухим персиковым деревом». Однако юнец в черном кажется неутомимым – столь стремительно и спонтанно обрушиваются его атаки слева, справа и сверху. Правда, предугадать их не составляет никакого труда – Акутагава не утруждает себя скрывать эмоции, плещущие из него, словно вино из переполненного бокала: холодная ненависть к врагу, презрение, страстное желание исправить досадную ошибку, вследствие которой Готорн остался жив в прошлый раз. Рюноскэ был разъярен. Натаниэль был спокоен. Очевидно, это хладнокровие было его оружием, дававшим ему огромное преимущество над противником, превосходящим его в мощи. Отличный шанс отомстить за Маргарет был в руках священника, осязаемый, достижимый, нужно было лишь сделать шаг… «А вернет ли ее месть?» И руки, взметнувшиеся было к воротнику и привычно сжавшие холодный металл креста, опустились безвольно, как плети. Невидящим взглядом глядя сквозь своего врага, служитель церкви замер. Плечи его ссутулились под свинцовым гнетом внезапно постигшей его тяжести, взгляд сделался пустым и бесцветным. Он не стал сопротивляться даже тогда, когда ощутил, как десятки сверкающих антрацитовых протуберанцев Расёмона смертоносным вихрем пронзают его тело, рассекая мышцы, взрезая сухожилия, разрывая плоть. Маленький букет, спрятанный за пазухой, - прощальный привет утреннего сада, в последнее время ставшего почти домом Натаниэля – из синего стал алым, изорванные и измятые цветы рассыпались в прах вместе с обрывками ткани и кожи. Крик боли сорвался с распахнутых губ вместе с россыпью сверкающих багряных брызг, но Готорн уже не слышал собственного голоса. И ран тоже не ощущал. Лежа на холодном асфальте, запятнанном его собственной кровью, священник исступленно шептал молитвы израненными губами – только теперь, оказавшись у грани, он вспомнил о Боге, который его оставил… - Ну вот что вы снова бормочете, глупый праведник? С усилием приподняв отяжелевшие веки, Натаниэль молчаливо взглянул на белое наваждение над ним. Знакомый голос, звонкий и звучный, он определенно слышал его где-то. Где? Мягкий шелк пышного платья коснулся его щеки, когда обладательница мучительно родного тембра склонилась, подавая ему руку. - М-маргарет? – глухо пробормотал мужчина, щурясь от крови, залепившей ресницы, и неуверенно поднимаясь на ноги. – Как так? Почему не больно? Мягкая узкая ладонь, такая же холодная, как и его собственная, осторожно сжала его руку, вселяя странное спокойствие: - Слишком много вопросов. Нет, не оборачивайтесь назад. - Я думаю, я понял, - растерянно произнес священник, вынимая из-за пазухи смешной пучок мелких синих незабудок, влажных от росы и оттого еще более свежих и прелестных. - Вы угадали, святоша – я обожаю незабудки.