Mitternacht Himmel

В который раз уколов тонкие пальцы о бесчисленные шипы, Готорн осторожно вынул из хрустальной вазы печальный ворох увядших роз и заменил их пятью белыми хризантемами, срезанными в саду этим утром. Прохладная сверкающая роса все еще дрожала на заостренных нежных лепестках, отражая и преломляя редкие солнечные лучи, проникающие в комнату сквозь легкие шторы из белоснежного муслина. - Надеюсь, вам нравятся хризантемы, - тихо произнес мужчина, подходя к окну и распахивая его настежь; потоки золотого сияния мгновенно ворвались в маленькую уютную комнату, освещая каждый угол и заполняя собой пространство. – Если же нет… Придя сюда в следующий раз, я буду надеяться услышать ваше мнение лично из ваших уст, мисс Митчелл. Однако ответом ему, как и уж много дней подряд, была тишина. Казалось, что она поселилась здесь навсегда, словно большая черная кошка, уютно пригревшись на хрупкой груди маленькой бледной женщины, смирно лежавшей под тонким лоскутным одеялом, как брошенная жестокой хозяйкой кукла. Она давно перестала быть той Маргарет, которую знал Натаниэль ранее, той взбалмошной, ироничной, безрассудной и до боли любимой Маргарет, изменившей себе и предавшей свою цель ради призрачной надежды спасти, защитить, заслонить от боли и смерти совершенно чужого ей человека… Совершенно ли? Устало вздохнув, Готорн осторожно присел на край постели рядом с девушкой, мягко взяв в свою теплую ладонь со следами порезов ее маленькую холодную руку с прозрачной кожей, сквозь которую виднелись синеватые вены. Эта тоненькая хрупкая ручка, сейчас совсем исхудавшая и посеревшая, когда-то увлеченно листала страницы романа в выцветшей обложке, выводила на белом пергаменте аккуратные чернильные буквы, нервно мяла стебельки цветов… А теперь в ней не осталось ни следа от былых легкости и тепла, и она бессильно лежала, вытянутая вдоль тела, неподвижная. - Глупая, глупая мисс Митчелл, - тихо произнес священник, печально рассматривая заострившийся профиль девушки. – Разве я просил такого счастья? Разве просил такой муки? Тихий свист аппарата, монотонное попискивание приборов, тонкие безжизненные пальчики в его руке. За окном шумит ветер, играет красками сад, разливает потоки света неверное осеннее солнце, а она лежит здесь, беспомощная, и ускользающая сквозь пальцы жизнь едва теплится в ее слабом теле. Только чудом держится за землю готовая раствориться в солнечном свете душа, и Натаниэль впервые благословляет невероятное упорство Маргарет, когда-то доводившее его до белого каления. - Вы знаете, мисс Митчелл, они все ушли, - зачем-то произносит Готорн, словно все еще веря, что она способна услышать его; но пепельные веки остаются неподвижны, а румянец не трогает алебастровые щеки. – Я остался оттого, что дал обещание закончить начатое вами дело, но с каждым днем мне все труднее и труднее. Мне впервые кажется, что я потерялся, сбился с пути и блуждаю в потемках. Раньше девушка ответила бы ему ехидной колкостью, раньше она бы вызвала у него гнев и раздражение, раньше…

Она была распущенной косою, Дождем, который выпила земля, Она была растраченным запасом. Успела стать она подземным корнем…*

Содрогнувшись, священник невольно осенил себя крестным знамением и протянул руку, поправив темные волосы девушки, в живописном беспорядке разметавшиеся по белой подушке. Она походила на спящую красавицу из старой детской сказки, смирно ждущую принца, который вернет ее к жизни. К своему стыду, Натаниэль пытался. Безуспешно, конечно, сквозь слезы отчаяния касался устами холодного бледного лба, целовал неподвижные гордые губы, надеясь, что старая как мир небылица станет явью, что чудо произойдет именно с ним, именно для него. Но чудо заставляло себя ждать, и с каждым днем его прекрасная леди все больше и больше превращалась в греческую Галатею**, шаг за шагом уходя дальше за грань. Отчаяние сменилось молчаливой обреченностью, и Готорн с истинно философским стоицизмом стал ждать исхода, ночами моля Господа об исцелении несчастной, а свободные от заданий дни проводя у ее постели в тщетном ожидании волшебства. Пальцы священника до боли сжали крест. Холодная сталь легко рассекла кожу, и алые капли крупным бисером рассыпались по белому хлопку простыни. «Ты всегда был со мной, Отче, всегда незримо сопровождал каждый мой шаг. Почему же сейчас Ты не укрепишь меня, почему не наставишь на верный путь? Почему Ты меня оставил?» Бог безмолвствовал. - Я верну вас, мисс Митчелл, - не узнавая своего голоса прошептал Натаниэль, продолжая сжимать все глубже врезающийся в ладонь крест. – Верну, слышите? Чего бы мне это не стоило. Было ли это игрой измученного болью и тоской сознания, или же отяжелевшие серые веки действительно слегка дрогнули? А может быть, это тень от длинных темных ресниц, лежащая на худых щеках, играет с ним злую шутку? - Если вы пожелаете, если скажете лишь одно только слово, я останусь, - лихорадочно произнес Готорн, нервно сжимая ладонь девушки. – Я понимаю, что слова мои уходят в пустоту, но все же прошу вас не оставлять меня здесь одного. Даже если вы пожелаете отречься от меня, я приму это как должное, только живите, мисс Митчелл! Митчелл! Маргарет… Нет, это не было игрой воображения – слишком ощутима была дрожь в руке еще секунду назад безучастной к мольбам Натаниэля девушки. Не веря себе, священник бросил жадный ищущий взгляд на ее лицо. Оставляя за собой блестящие влажные дорожки на матовой коже, по щекам Маргарет катились беззвучные слезы. До глубины души растроганный и взбудораженный, мужчина поспешно наклонился, бережно смахивая с лица девушки влагу кончиками непослушных пальцев. Едва заметно вздрагивая от немого плача, мисс Митчелл нахмурила тонкие брови. Ресницы ее болезненно затрепетали, словно крылья бабочки на сильном ветру, губы слабо шевельнулись, будто тщась произнести полустёртое забвением имя, и эта слабая попытка отозвалась невольным трепетом в сердце Готорна. Казалось, Маргарет вот-вот очнется.

Успела стать она подземным корнем…

Мгновение – и остатки эмоций, если они и были, исчезли с лица девушки, словно стертая надпись – с грифельной доски. На смену им пришло безмятежное спокойствие, озарившее черты мисс Митчелл странным благородством. Такими мастера древности писали святых на фресках в строгих храмах – полными благообразного покоя. А Натаниэль сидел рядом, все так же сжимая руку девушки, словно чья-то злая воля не давала ему сдвинуться с места и что-то предпринять. Возможно, он и сам осознавал бесполезность таких попыток и теперь лишь молчаливо вглядывался в знакомое лицо, теряющее краски, как теряет их увядающая хризантема. Высохли слезы, унося за собой невысказанный ответ на вопрос Готорна. В страшной тишине, единовластно воцарившейся в комнате, пронзительно запищали приборы.

***

За окном шумел ветер, играл красками сад, разливало потоки света неверное осеннее солнце. Взбалмошная, ироничная, безрассудная и до боли любимая Маргарет лежала смирно, вытянувшись на накрахмаленных простынях, неподвижная и бездыханная. *"Орфей, Эвридика и Гермес", Р.М. Рильке **мраморная дева, по преданию высеченная царем Пигмалионом, который в последствии влюбился в собственное неодушевленное творение