Опасен

Если я расскажу тебе, кто я, Ты отвернёшься от меня?

      Стук в дверь заставляет отложить ручку в сторону. По правде говоря, я так и не решил эту задачу, которую нам задали по... даже не вспомню, по какому предмету, пока не открою обложку учебника. Слышу, как отец тяжело вздыхает и нервно сглатывает, наверняка он ещё и поджимает губы. Стоп. Слышу?       Ну, конечно, слышу. Это всё ещё непривычно. Прошло около трёх недель, а я так и не смог привыкнуть ко всем своим новообретённым супер: суперслуху, -нюху и -зрению. А ещё к тому, что, порой, лампочки мигают, как сумасшедшие, стоит только мне подойти слишком близко. И каждый раз понятие «слишком близко» — почему-то разное.       — Да, заходи, — откашливаюсь, решив отложить на потом рассуждения о новых способностях.       Отец неуверенно нажимает на ручку двери и, не торопясь, проходит внутрь. Поднимаюсь, складывая руки в карманы, начиная ощущать неловкость, готовую вот-вот повиснуть в комнате. Кажется, он, наконец, решил обсудить всё, что в последнее время происходит в моей... в нашей жизни.       — Уроки делаешь? — папа кивает на раскрытую тетрадь и лежащую рядом ручку.       — Да, я... — зачем-то тоже указываю на письменный стол и собираюсь сказать что-то ещё, но понимаю, что нечего, поэтому лишь неуклюже убираю руку обратно в карман, и киваю, смотря перед собой, — да, делаю.       В ответ доносится что-то, отдалённое напоминающее мычание, а я буквально кожей чувствую, в насколько нелепом положении нахожусь. Смущение чувствуется в каждом движении, хотя он старается держаться ровно и уверенно, наверное, это по привычке.       — Стайлз... — набравшись смелости, обращается отец.       — Пап, знаю, — вдруг перебиваю, будто только и ждал для этого возможности. Мне вдруг приходить мысль рассказать ему всё самому, не усложняя и без того непростой разговор. Только вот как, я ещё не придумал. — Как лучший шериф этого города ты видишь, что-то не так, но не понимаешь, что... — замолкаю, так и не закончив мысль. Размышления о том, что, он лучший шериф не только этого города, но, может, и других городов, или штата, или даже страны!.. Оставляю для следующего раза. Вытаскиваю, наконец, обе руки и сцепляю их в замок, роняя перед собой. Встаю боком, намеренно избегая его взгляда.       — Так объясни, — спокойно отвечает, делая шаг навстречу. Терпеливо ждёт.       — Это странно, — быстро проговариваю. — Тебе даже может показаться, что я сошёл с ума, — на секунду задумываюсь, иронично усмехаясь. — Ну, если ещё не кажется. Это нелегко объяснить.       — Стайлз, мне тоже тяжело, — осторожно напоминает отец, видимо, боясь спугнуть внезапный порыв откровенности.       Чувствуя неуклюжесть, прослеживающуюся в каждом его движении, понимаю, как тщательно он выбирает слова, и внезапно осознаю, что в последнее время был чертовски хреновым сыном. Папа несколько раз пытался узнать, что происходит, но мои односложные, порой, слишком резкие ответы заводили разговор в тупик. Я даже не скрывал раздражение, когда он предпринял попытку подобного разговора в день, когда Хоггарт спалил дом наших соседей. Казалось бы, беспокойство отца за сына, как всегда оказавшегося в самом центре пекла — неплохой такой каламбур — заметил бы, кажется, даже слепой. Но сын был не в силах раскрыть пошире свои жёлтые глаза. Волна отвращения к самому себе накрывает, будто куполом.       — Я вижу, как мучается мой ребёнок, — продолжает он, словно специально выждав, пока я закончу внутреннее самобичевание, — и не понимаю, в чём дело! А главное, не могу помочь.       Решаю не говорить, что он вряд ли чем-то помог бы, даже будь в курсе ситуации — это весьма противоречивое утешение. Поворачиваюсь спиной, пытаясь вызвать то самое жжение, окрашивающее глаза в другой цвет. Вспоминаю, что обычно чувствую в моменты, когда обострённые чувства — по обыкновению, в неподходящие моменты — начинают атаку, и стараюсь воссоздать ощущения.       Получается даже слишком легко: окружающие звуки усиливаются, сливаясь в единый протяжный и невыносимо громкий гул, отчего даже пошатываюсь, но это тоже не в новинку. Ладони будто вибрируют, и настольная лампа, кажется, решает подражать мне, мигая в такт дрожи.       — Хорошо, помнишь Ногицунэ? — собственный голос доносится, словно издалека, будто я глубоко под водой, и слушаю разговор с поверхности. — Так вот он вроде как больше не сидит у меня в голове. Хотя я ещё не до конца уверен... — замолкаю, концентрируясь на реакции отца. Быстро поворачиваюсь, силясь не моргать, потому что, если ощущения не врут, то я сейчас точно Азазель из Сверхъестественного [1], а если начну хлопать глазами, то явно испорчу всё в тот самый момент, когда мне это надо меньше всего. — Кажется, он ушёл, но оставил мне все свои примочки, — не замечая какой-то особенной реакции, добавляю неуверенно, нервно тыкая пальцем в лицо и поджимая губы. — Если у меня получилось, то глаза жёлтые.       — Да, получилось, — растерянно отвечает отец, внимательно и долго всматриваясь, прежде чем снова заговорить. — Это... впечатляет. Ну, в этот раз, ты хотя бы не пытаешься убедить меня в том, что ты гей.       В голове всплывает давняя попытка внушить ему, что я со Скоттом «тусовался» в гей-клубе. Он всегда знает, когда я вру, и, наверное, дело не только в том, что он шериф.       После признания и установки на концентрации на чувствах отца у гудения слишком резко будто кто-то убавляет громкость, хотя и не выключает совсем. В таком состоянии гораздо проще разговаривать.       — А ты в тот раз почти поверил.       — Ни на секунду, — легко отрицает папа. Он недоверчиво глядит сквозь меня, на настольную лампу, которая, вероятно, продолжает своё световое шоу. — А это тоже твоих, — кивает мне за спину, скорее всего, желая, чтобы я повернулся, — глаз дело?       — Ага, побочный эффект, — криво улыбаюсь, наконец, позволяя себе несколько раз моргнуть, но не хочу выпускать его из поля зрения, а поэтому не поворачиваюсь. — Я там что-то должен уметь делать с электричеством, но пока, знаешь, не берусь. Это, видишь ли, левел ап в нашей школе мутантов, я пока ещё предыдущего босса не прошёл, — понимаю, что переборщил с аллегориями, а потому лихорадочно пытаюсь найти новое сравнение.       — Понял! — словно чем-то обрадованный, слишком меняется в лице отец, будто только что обнаружив что-то невероятно важное. — Вот зачем ты соврал мне насчёт того трёхдневного похода?       Настороженно вытягиваю шею вперёд, непонимающе всматриваясь в отца.       — Какого похода?       — Того, с которого и начались все твои странности, — явно озадаченный моим удивлением, менее уверенно продолжает отец. — Около трёх недель назад ты разбудил меня рано утром с рюкзаком за плечами и сказал, что собрался в поход, в лес.       — И тебя не удивил этот внезапный порыв? — из последних сил стараясь сохранить невозмутимость, сдержанно интересуюсь.       — Конечно, удивил, — оскорблённо, но в то же время вроде как застыдившись, говорит он, — но ты сказал, что Скотт тоже идёт, сунул мне трубку в ухо, и он подтвердил всё. Да и парень этот был очень убедителен. Я его сразу проверил, как на работу попал, и успокоился.       — Парень? — упоминаю тонким голосом как бы между делом, искренне надеясь, что услышу сейчас не то, о чём подумал.       — Да, этот... Эде- Айд...       — Аден, — подсказываю и в следующую секунду сокрушаюсь, увидев моментальный утвердительный кивок.       Лихорадочно соображаю, как теперь сгладить собственное возбуждение и слишком уж явное удивление от услышанного. Что-то плету насчёт того, что парень действительно хороший — хотя в голове слишком ясно слышится детский крик, чувствуется запах гари и чересчур ярко горит пламя, съедающее дом соседей. Увлечённо хватаюсь за высказанное отцом предположение о том, что поход как раз был нужен для того, чтобы я понял, какие у меня теперь способности. Он думает, что я настолько заботился об окружающих, что ушёл в лесá, чтобы никому не навредить. Не успеваю ужаснуться реальности: я был настолько не в себе, что даже не помню, куда и зачем ушёл в трёхдневный поход с парнем, с которым официально познакомился несколько дней назад, и уж теперь точно не уверен, что никому не причинил страданий; как папа внезапно благодарит меня за честность с какой-то трогательной наивностью.       Вижу, что он хочет меня обнять, но не решается, кажется, всё ещё не до конца веря, что этот разговор вообще состоялся. Уверен, выкажи я малейшее одобрение к проявлению чувств, он уже похлопывал бы меня по спине, но дело в том, что, свалившаяся на голову информация становится высшей точкой, из-за которой мой контроль обнуляется. До сих пор мне было слишком легко удерживать в себе чувства, которые я сам же вызвал для демонстрации папе. Поэтому снова избегаю его взгляда, пытаясь хотя бы дыхание привести в норму. Отец кивает и поворачивается к выходу, понимая, что сегодня и без объятий достиг больших успехов. Делано улыбаюсь и зачем-то машу рукой ему вслед. Как только дверь с лёгким хлопком заходит в петли, обессилено падаю на колени. Перед тем, как закрыть глаза, бросаю взгляд на часы, и в ту же секунду в голове звучит голос Лидии: «Стайлз, ты сильнее его, слышишь? Ты справишься!»       Я чувствую. Кажется, начинаю понимать. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, по-видимому, связано с вибрацией лампочки на столе. И я слышу, как её шум утихает прямо пропорционально ослаблению неприятных ощущений в руке. Отпускает настолько, что могу даже подняться и удержаться на своих двоих. Ещё пара глубоких вздохов, и на сегодня, кажется, можно объявлять заседание закрытым.       — Ух, Стайлз, а это неплохо, — похоже, окончательно схожу с ума, потому что вслух обращаюсь к себе. — Целых сорок секунд! — неверяще всматриваюсь в часы. — Осталось перестать падать на колени, дрожать всем телом, не раздражаться от тиканья часов, неплохо бы уменьшить бы время раз в десять — и, считай, выйдет из тебя неплохой такой лис.

***

      До начала тренировки остаётся не так много времени, но Скотту явно хватит, чтобы задать парочку вопросов. Кратко пересказываю ему беседу с отцом, успевая заметить чуть ли не весь эмоциональный спектр друга.       — Ну, вот, а ты переживал, что кто-то Хоггарту сливает информацию, — нагло вклиниваясь между нами, чтобы убрать вещи в шкаф, иронично замечает Рейкен, которого, к слову, и не приглашали принять участие в обсуждении. — А это всего-навсего был ты.       — Неплохая версия, умник. Даже если про катану в животе у Скотта, — сморщившись, награждаю друга извиняющимся взглядом, — он узнал от меня в том походе три недели назад, то про посещение Дитона, которое было две недели спустя, я тогда сказать не мог, — нетерпеливо развожу руки в сторону, но всё-таки выдерживаю драматическую паузу. — Угадаешь, почему?       Скотт примирительно встаёт между нами, но Тео, видимо, не так уж и задевают мои слова. Он остаётся невозмутимым и бесстрастно тянется за формой, начиная переодеваться.       — Если ты не помнишь свои внезапные замашки юного натуралиста, с чего ты взял, что не могло случиться что-то ещё, чего бы ты тоже не вспомнил? — мудрёно парирует Рейкен, кажется, даже наслаждаясь собственной правотой.       Злобно сверлю его взглядом, пока всерьёз не задумываюсь над услышанным, и под весом резонного замечания потеряно не опускаюсь на скамейку. Я ведь действительно мог бы: у меня из памяти стёрто три дня, неужели не хватит места и менее серьёзным провалам, скажем, десятиминутным разговорам?       — Стайлз, — настойчиво обращается МакКолл, сжимая моё плечо, — ты мне только что рассказал, что смог самостоятельно вызвать свечение в глазах, — чувствую заинтересованный взгляд Тео на себе, удовлетворённо отмечаю, что он, кажется, решает не вмешиваться. — Как ни крути, но это прогресс, — отмалчиваюсь, решая не добавлять, что я потом ещё около минуты приходил в себя. Исключая этот факт, действительно, прогресс на лицо. — Слова Тео — всего лишь предположение.       — Небезосновательное, — снова встревает Рейкен, скалясь, когда я бросаю в него «ой, да заткнись» взгляд.       — Небезосновательное, — сдержанно подтверждает Скотт, — но предположение, — настаивает на своём, поджимая губы. — На днях я был в лечебнице, и Дитон затронул тему твоих слишком частых и долгих вспышек. Он думает, дело в характере, — мягко намекает друг, но я и без «деликатных» слов понимаю его правильно. — Знаешь, ты и до случившегося был, будто на иголках, а сейчас всё усилилось, — звучит вполне убедительно и действительно похоже на объяснение моих припадков, поэтому слабо киваю, не находя в себе сил на другую реакцию. — Но раз самоконтроль улучшился, несмотря на твою возбуждённую натуру, может, и провалов памяти больше не было? Я к тому, что необязательно именно ты отчитываешься перед Аденом. Он мог узнать обо всём иначе, — а вот это уже содержит меньше логики, что поддерживает ядовитый смешок Тео, но последнего показательно игнорирую, благодарно взглянув на Скотта. — Знаешь, я ведь могу помочь вспомнить, — как бы между делом заключает он, и тут у меня будто открывается второе дыхание.       Я, полный непонятно откуда взявшегося счастья, судорожно соглашаюсь, чтобы МакКолл вогнал мне в шею когти, импульсивно убеждая его, что это замечательная идея. На возможные последствия я благополучно закрываю глаза, и другу не позволяя о них вспомнить, потому что иначе он начнёт сомневаться, а неуверенности в его предложении и без того не достаёт.       В последнее время я будто перестал жить, проводя дни и ночи в тревоге и раздумьях, чаще всего приносящих мучительные плоды. Кажется, тот факт, что перед нами наконец-то маячит реальная возможность узнать правду, позволяет мне расслабиться. И только сейчас замечаю, что Рейкен уже заканчивает переодевание.       — А ты, — слишком неожиданно, судя по испуганному вздоху Тео, набрасываюсь на него, — какого чёрта в команде?       — Я не мог отказать тренеру Финстоку. Он чуть ли не умолял, чтобы я заменил тебя. Да и не только же Скотту приглядывать за тобой.       — Как скажешь, конечно, — награждаю его недвусмысленной улыбкой, — а это точно не потому, что Малия не пропускает ни одной игры?       — Это здесь не причём, — отвечает бесстрастно и даже будто бы разозлившись, но я слышу, как стук сердца выдаёт его ложь.       — А есть в этом свои плюсы. Вот, например, слышать, как врёт Рейкен, — громко обращаюсь к Скотту и, улыбаясь, поворачиваюсь к Тео. Подмигиваю ему.