Take my soul

       — Ты сказала что-то тогда, — произнёс Джейкоб, стоило им обоим покинуть мастерскую Еноха, — это же был французский, верно? — Да, — кивнула Гейл, пока они поднимались по лестнице, — мой отец был на одну треть французом. Считай, что не был им вовсе. Но он так гордился, что в его жилах течёт, как он говорил, «le sang noble des rois de France»*, что отдал меня, стоило мне исполнится шесть, в интернат для девочек с французским уклоном, — Гейл хмыкнула себе под нос, вспоминая эту непонятную, странную, даже порой маниакальную страсть отца к Франции и всему, что с ней связано. — И как тебе там было? — спросил Джейк. — Помимо французского меня многому там учили, — девушка взмахнула рукой в воздухе, словно подбирая слова, — вышивание, вязание, шитье, этикет, манеры в обществе, танцы, в общем, всему, что обычно должны уметь истинные леди, — Гейл указала двумя пальцами на высунутый язык и сделала вид, будто бы её тошнит, вызвав у Джейкоба смех, — единственным, пожалуй, полезным умением, приобретенным мною там, стала музыка. Там я научилась играть на гитаре, не помню, где я её достала, но прятала от воспитательниц я её хорошо. Правда, они пытались спихнуть на меня арфу, но она закончила свои дни под моим окном. Меня выгнали оттуда спустя год, за ужасное воспитание, драки и долги отца. Конечно, в основном, из-за долгов, но папа потом мне долго вспоминал, что я веду себя как дворовой пацан, а не истинная леди. Хотя, я всё-таки усвоила пару фраз. «Quand allons-nous enfin à manger»? — произнесла Гейл, каверкая произношение, и с таким чопорным акцентом, которому позавидовал бы сам французский король. Учитывая, что королей во Франции уже давно не было. — И что же ты сказала? — улыбнулся парень. — «Когда мы наконец будем есть?» — рассмеялась Гейл, её смех поддержал Джейк, и вот, они уже шли по коридору Дома, хохоча в полный голос. — Я видел как ты уделала тех мужчин в пабе, — отсмеявшись, продолжил Джейк, — это было круто! — Спасибо, — смущенно улыбнулась Гейл, заправляя выбившуюся прядь кудрявых белоснежных волос за ухо, — на самом деле, драки — это то, что получается у меня лучше всего. Я только и умею, что махать кулаками да грубить, — усмехнулась девушка, разглядывая свои руки, — я решила, что, если у меня такая способность, я буду защищать всех, кто живёт в этом доме, чтобы хоть как-то оправдаться… То есть, — девушка выдохнула, сжав переносицу двумя пальцами, — посмотри на других детей — они ведут себя как дети, дурачатся, играют, даже несмотря на то, что они дети вот уже сотню лет. А что я? Мне пришлось повзрослеть слишком рано. И теперь это подобие защищенности — все, чем я могу расплатиться за то, что меня приняли в эту семью. Хотя никто их и не просил. Гейл снова вздохнула и в этом дыхании послышалось разочарование и собственное отчаяние. Отчаяние, которое съедало её день за днём и неуверенность в себе. Гейл была нелюбима и считала, что за любовь обязательно нужно платить, что ласка не бывает безвозмездной. Мисс Перегрин и её дети показали ей, что это не так. Хотя, Гейл все никак не могла поверить им до конца. Девушка посмотрела на Джейкоба, который, казалось, был удивлён такой откровенностью Гейл, готовая извиняться за сказанную глупость. Но парень смотрел на неё совершенно серьёзно и… с сочувствием? Она мало с кем была по-настоящему откровенна, просто Джейк отчего-то располагал к себе. — А Енох… — было видно, что мальчик пытается хоть как-то сгладить острые углы в их разговоре и перевести тему, отчего Джейкоб мялся и топтался на месте, — он всегда такой? — Какой? Занудный, завистливый, глупый? — Гейл вновь рассмеялась, чуть закинув голову вверх, — о, да. Всегда. Конечно, он, так же, как и я, заботиться обо всех, кто живёт в Доме. Но ему стоит усмирить свой характер и перестать думать, что мир вращается вокруг него. Так что, не стоит обращать внимание на его выходки, пообщайся с ним с моё, перестанешь его и вовсе замечать. Кстати, вот и комната твоего деда. Они остановились у небольшой двери, ведущей в крайнюю комнату в этом коридоре. Джейкоб замер перед ней в нерешительности, словно бы боясь зайти туда и увидеть место, в котором провел свое детство его дед. Увидеть, где Абрахам рос, где играл, где ночевал, наверняка подолгу смотря на звезды сквозь небольшое окошко или до поздней ночи сидя под одеялом, дрожащим лучом карманного фонарика водя по книжным строчкам. И Гейл его понимала. Трудно было принять смерть близкого человека, который только совсем недавно был жив, которого ты видел вот только-только. Мгновение, иногда растянутое на века, и его больше нет в твоей жизни. И больше никогда не будет. Гейл знала это отвратное чувство, знала не понаслышке, по себе. Также знала, что Джейку придется самому преодолеть это и пройти тяжелый путь от шока до осознания… Поэтому она молча ушла, оставив Джейка перед дверью, ушла тихо, стараясь не беспокоить мысли парня. Сейчас единственное, что она может сделать для него — оставить наедине со своим прошлым…

***

       Навряд ли, хоть один ужин в их маленьком Доме проходил без происшествий, спокойно, как в обычных детских домах. Но в том то и дело, что из Дом не был обычным, как и его обитатели. Часто, причиной этих самых «происшествий» становились, уже ставшие обыденностью, споры Гейл с Енохом, перерастающие в настоящие битвы едой. Тогда им обоим приходилось оттирать не только столовую, но и отстирывать вещи невольных свидетелей и случайных жертв сей баталии среди «мирных жителей». Наверное, это были единственные тихие моменты, моменты затишья перед настоящей бурей, когда оба зачинщика драки были вовлечены в дело. Словно исправительные работы. Сегодняшний ужин отличался от всех прошедших хотя бы тем, что на столе будет стоять на один прибор больше, на один увеличится количество стульев за столом, как и количество за ним людей. И хоть какая-то капля разнообразия в их море каждодневной обыденности должна сделать этот ужин поистине незабываемым. Поэтому Гейл немного нервничала, застенчивая пуговицы на черной рубашке. Весьма странный выбор для девушки ее времени, можно было даже сказать — неправильный. Но юбки она отринула уже очень давно, убедившись, в их непрактичности. Гейл носила лишь те вещи, в которых можно было бы свободно двигаться: бегать, уклоняться, драться, не боясь, что в неподходящий момент шов может порваться в самом интересном месте. Поэтому её выбор всегда падал на брюки, в этом она была похожа на Фиону — никто из девочек в Доме больше не носил мужскую (а брюки ведь тогда считались лишь мужским предметом гардероба, что очень не нравилось Гейл) одежду. А вот почему у нее дрожали руки, которые в десятый раз приглаживали и без того ровную черную ткань на груди, Гейл ответить не могла. «Ну, подумаешь, Джейкоб Портман. Ну, подумаешь, внук Эйба. Чего ты трясешься?» Только эти мысли нисколько не успокаивали, а скорее наоборот, подливали масла в огонь её нервозности. Этот необъяснимый страх казался абсурдом, ведь, даже если она чего-нибудь боялась, то этому всегда находилось причина, что-нибудь простое и понятное, почти смешное. А тут… Её любимый Фрейд порадовался её состоянию: какой простор для исследования! Мы боимся не темноты, а что в ней. Но стоило выйти из комнаты и рукой ощутить прохладное дерево дверного косяка, выкрашенного в белый цвет, за который, скорее неосознанно, выходя, схватилась Гейл, как все страхи, вся эта глупая и смешная дрожь, где-то под черепной коробкой, показались надуманными и Гейл уже сама себя проклинала за подобную слабость. Недопустимая роскошь в ее положении. Спустилась Гейл одновременно с Енохом, только чудом избежав столкновения у подножия лестницы. Уже готовая выслушать очередную грубость в свой адрес и уже придумывая достойный ответ, Гейл подняла глаза, проведя им снизу вверх по спине Еноха, уставившись тому в затылок. Парень обернулся, но вместо привычной злобы и раздражения в карих глазах, Гейл увидела в них задумчивость и страх. Тот же страх, что недавно сковал её саму в собственной комнате. Так чего боялись они оба? — Прости, — буркнул себе под нос, Гейл, обойдя Еноха по широкой дуге, вошла в просторную комнату, служившую обитателям Дома столовой. За ней вошел Енох и молча направился к своему месту — в конце стола. Гейл последовала его примеру. Определенного места за общим столом у девушки не было, каждый раз она садилась, где придется, а так как, приходила она позже всех — там, где осталось свободное место. На этот раз ей выпало место между Оливией и Фионой. Джейк, конечно же, вошел последним, умудрувшись опоздать на минуту. Не то, чтобы Гейл считала, но, когда ты живешь под одной крышей с мисс Сапсан, чувство времени вырабатывается с точностью до секунды. Сев за стол, прежде, чуть не сев на Милларда, который вновь пришел на ужин голым, Джейкоб отыскал глазами Гейл, слегка приподняв уголки своих губ в легкой улыбке. Девушка ответила ему, на этот раз усмешкой. Эмму ему искать не пришлось — девушка сидела по правую руку от него. Как знать: случайно или нарочно? Так хорошо начинающийся ужин медленно, но верно превращался в катастрофу. Гейл сказала бы хуже — он катился в тартарары. А её желание прибить Еноха вилкой к столу масло с каждым сказанным им словом так же медленно, но верно расло. Но один грозный взгляд со стороны мисс Перегрин и такой же умоляющий — Эммы — заставил ее сидеть на месте спокойно, лишь сжимая в кулаке столовый прибор, который с каждой секундой все более вероятно мог оказаться в глазу Еноха. И Гейл было плевать, что это — слишком жестоко. Последней каплей стало его замечание об Эйбе, почти дословно повторяющее его слова этим же утром. Только в этот раз Эмма бежала от него, а не к нему, горя желанием заткнуть парню рот.  — Молодец, Енох, выше всяких похвал, — голос Гейл был пропитан ядом, казалось еще немного, и она начнёт им плеваться, как та змея из недавно прочитанной ею книги. Парень лишь одарил ее ледяным взглядом, но таким, что Гейл тут же превратилась бы в ледышку, обладай Енох немного другими способностями. Едва начавшуюся словесную перепалку, которая грозила перерасти в нечто большее и травмоопасное, прервал телефонный звонок. Гейл тут же переключилась свой интерес на эту тонкую звенящую трель, которая разносилась по коридору, словно переливы тысячи колокольчиков, прислушиваясь к этому звуку, будто он был единственным в этом мире. Звонили в Дом редко, можно было сказать, что почти никогда. Еще точнее — один раз в день, но в одно и тоже время. И лишь один и тот же человек. А это значило, что звонить мог лишь он

***

 — Успокойся, — Гейл стояла у окна в комнате Эммы, смотря на ночное небо, наблюдая за тем, как на мрачном полотне загораются неяркие звёзды. Все, что угодно, лишь бы не смотреть на плачущую подругу, которая, к слову, и правда почти успокоилась. Гейл знала, что стоит ей увидеть состояние Эммы, как ей буквально сорвет крышу и тогда Еноху мало не покажется. Девушка в очередной раз сжала руки в кулаки, а оконная рама затрещала от давления на старое дерево, из которого та была сделана, — тебе стоит только сказать, и от него ничего не останется, — её слова прозвучали слишком мрачно, чем Гейл хотелось бы. Хотя, она уже знала ответ блондинки: — Нет! — а слова Эммы прозвучали слишком взволнованно. Она не могла желать кому-либо зла, даже за собственные обиды, — Гейл, прошу, не надо. Ты только сделаешь всё хуже. Я в порядке, правда… — только тогда Гейл взглянула в глаза Эмме. Её лицо было почти скрыто в сумраке комнаты, и лишь слабый свет луны, бледный и холодный, высвечивал часть узкого лба и несколько прядей светлых волос, отчего они казались серебряными, словно отличающиеся холодной сталью. Блондинка кусала губы и отводила взгляд, постоянно ища на полу точку, за которую можно было зацепиться. Конечно, она и не держала зла на Еноха и простила его тут же, стоило выскочить из столовой. Гейл же так просто сделать этого не могла. — Девочки, спускайтесь! — откуда-то снизу раздался звонкий и, в то же время, строгий голос мисс Перегрин, явно не требующий сомнений в исполнении, скорее приказа, чем просьбы. Привыкнуть к повадками и привычкам директрисы было просто, но соблюдать их оказалось сложнее. Как Гейл и предполагала, Джейк умудрился согласиться остаться ещё немного, а значит, впереди его ждал просмотр «кино», который им каждый вечер устраивал Гораций. За восемьдесят с лишним лет, Гейл видела всякое, что так или иначе снилось Горацию. В основном, все его сны сводились к нему самому, самолюбованию и, как он считал, демонстрации его тонкого вкуса в одежде. Гейл оставалось лишь усмехаться и, посмотрев очередной «показ мод», уходить через пять минут. На большее её уже не хватало. Вот и сейчас Гейл не собиралась оставаться в комнате надолго. Девушка начала медленно продвигаться к двери, как услышала за спиной тихие смешки. Обернувшись, чтобы узнать, кто и над кем смеется, Гейл сначала наткнулась глазами на Эмму, ставшую одного оттенка с диваном, на котором она сидела, затем на Джейкоба, с точно таким же цветом лица, а уже потом на экран. И чуть сама не рассмеялась. Оставалось надеется, что этот сон Горация не окажется вещим…

***

       Прошло уже несколько часов с момента, как Эмма вернулась, с птицей в руках, весь Дом уже спал, а Гейл до сих пор ворочалась в кровати, не в силах сомкнуть глаз хотя бы на минуту. События приобретали всё более мрачный оборот. Раненая имбрина, так далеко от собственной петли. Это не вызывало спокойствия, и совершенно не нравилось девушке. Она понимала, что навряд ли это могло оказаться несчастным случаем, простым стечением обстоятельств. Гейл не верила в случайности и давно послала судьбу к чертям. В неё она тоже больше не верила. Девушка выдохнула и села на кровати, слушая её жалобный скрип. Ей и самой сейчас хотелось «поскрипеть», отчаяние доводилось и не до такого. Гейл тихо хмыкнула. «Дожили, сравниваешь себя с кроватью…» Уснуть удалось лишь спустя час. Обычно, её сон был или без сновидений, или с кошмарами. Второе случалось чаще, как она бы старалась от них избавиться, но призраки прошлого, словно имея возможность достать её лишь во сне, донимали именно там, искажая и подавая сознанию поистине ужасные картины, измененные жестокостью, искаженные собственными страхами, которые целый день прятались где-то внутри, под сердцем, где-то слишком глубоко в душе, которые вылезали наружу лишь так, лишь во сне. Гейл ненавидела сны. Ей никогда не снилось ничего хорошего. На этот раз всё было так же. Очередной кошмар начал медленно опутывать чернильными щупальцами ужаса ее разум, запуская отравленные иглы в ее душу. Гейл снилось, как она бежит куда-то, но словно бы стоит на месте, не в силах сделать ни единого движения, скованная невидимыми цепями по рукам и ногам. Стоило ей вырваться и добежать туда, куда рвалось ее сердце, перед ней встал Дом. Её Дом. Дрожащим руками Гейл открыла дверь, зная — это её сны, и ничего хорошего за этой дверью не будет. Не могло быть. Страх имеет особенность сковывает сердце, отчего оно словно покрывались ледяной коркой и билось об ребра, раня их и падая куда-то, цепляясь за их обломки. Так она чувствовала себя сейчас. Сердце, цепляющееся за обломки рёбер. Увидев кровь на стенах дома, выломанные перила лестницы, Гейл остановилась. Она была не в силах подняться выше. Здесь была драка, но не было её. "Это всего лишь сон. Это всего лишь сон." Но эти, повторяемые словно мантра слова ни черта не помогали. Даже наоборот, сами казались глупым сном, нарушающим жестокую реальность. Как и тонкая грань, которая делила две реальности: истинную и ложную. Этой грани больше не было. А значит, у Гейл не было спасения. Единственным выходом было подняться наверх, чувствуя, как щепки от сломанных перил врезаются в руки. Первая комната и, почему-то, единственная на всем этаже (хотя Гейл помнит, что их было много, больше, чем детей, которые жили в Доме). Дверь открыта, а в саму комнату ведет темно-коричневые след, о природе которого Гейл боится даже догадываться. Но догадываться приходиться. Дверь поддаётся слишком легко, легче, чем ей хотелось бы. Гейл замирает на пороге прежде, чем, подкосившись, ноги подводят её, и она падает на колени, совершенно не чувствуя боли. Тела, тела, тела, слишком много тел. И все лица - опасно знакомы, чему не хочется верить. И все лица смотрят на неё пустыми глазами, единая эмоция, застывшая на них - осуждение. Осуждение в серых кукольных глазах. От запаха крови рябит и набатом отдается где-то в черепе, хотя Гейл знает - в снах не чувствуешь запахов. Значит, не сон. И это страшнее всего. Искореженные, изломанные тела, словно марионетки, у которых отрезали ниточки. Она помнит, как называла их друзьями. Как называла их семьей. Она помнит, как клялась защитать их, ценой собственной жизни. Так почему она жива, а они - жестоко убиты? Этот вопрос убивает и её саму. Гейл уже не верит в то, что это сон, а чей-то голос, страшный и успокаивающий одновременно шепчет, будто разом говорят все стены Дома: "Ты обещала. Ты обещала. Ты..." - Хватит! - Гейл не может больше терпеть этот шепот, проникающий в голову, словно топор палача. Она и жертва, она и палач. Гейл закрыла уши руками, продолжая кричать, моля голос заткнуться, но это не помогает. Гейл знает, что уже не поможет ничего, но все равно не уши закрыты руками. Будто это остановит голос. "Гейл. Гейл. Гейл..." - Гейл! Гейл, да проснись же ты! - девушка чувствует, как ее трясут за плечи и это становится неким спасательный кругом. Её вытащили из отправленного сна. Первым, что она ощутила, еще не открыв глаза, становится запах. Темный шоколад, крепкий кофе и кровь. О, нет. Его обладатель - последний человек, которого она бы хотела сейчас видеть. Наконец, девушка разлепила веки, осолевевшим взглядом уставившись на Еноха, который несколько мгновений назад усердно тряс ее за плечо. - Что ты здесь делаешь? - ее голос от сна был сиплым и хрипел. - У тебя снова кошмары? - вопросом на вопрос ответил Енох, продолжая пристально рассматривать девушку. - Тебе какое дело? - довольно грубо произнесла девушка и, не дождавшись ответа, повернулась спиной к парню, услышав лишь тихое хмыканье, - что ты вообще забыл в моей комнате? Возвращайся к себе. В ответ снова последовала лишь тишина, а затем Гейл услышала, как захлопнулась дверь её комнаты. Вновь оставшись наедине с собой, девушка вздохнула и уронила голову на руки. Оставалось надеется, что её сны не были вещими. Гейл вздрогнула, когда её плеча осторожно коснулась чья-то рука, теплая и мягкая. Енох определенно не был тем, кого она ожидала увидеть, обернувшись. Эмма, Миллард, да тот же Джейк, но никак не Енох. Парень смотрел на неё с сочувствием и тут же, слегка нажав на её плечо, уложил ее обрано в постель. - Что ты делаешь? - вопрос прозвучал слишком тихо и, кажется, Енох сделал вид, что его не услышал. Нахмурившись, Гейл наблюдала за его действиями. Он обошел кровать с другой стороны, а спустя пару мгновений Гейл почувствовала, как вокруг неё сомкнулись теплые руки и снова вздрогнула, но почему-то не отодвинулась, не сказала ни единой колкости, лишь снова спросила: - Что ты делаешь? - Ну, - последовал ответ, - навряд ли ты уснешь в ближайшие несколько часов, твои кошмары обычно длятся почти всю ночь. А мне это помогало. Когда я был маленький, мама приходила ко мне и обнимала меня, рассказывала истории. Насчёт сказок - обойдешься, - хмыкнул Енох. - С чего ты взял, что это поможет? - недоверчиво произнесла Гейл. Ощущать себя в объятиях Еноха было странно, необычно и... приятно? Она забыла, каково это - ощущать знакомый запах совсем близко, чувствовать тепло, тоже слишком близко, отчего сердце пускалось в галоп, обгоняя собственный ритм и ставя рекорды скорости. Наверное, так должно было произойти только сегодня. Дальше их снова ждали ссоры, перепалки и драки. Но этой ночью можно было забыть об этом. Гейл и сама не знает почему. - О, Господи, Грин, - голос Еноха уже был чуточку сонный и говорил он скорее потому, что нужно было что-то ответить, - хочешь спать - заткнись. Гейл так и поступила. Удивительно, но больше кошмары ей не снились. В её снах она ощущала лишь запах горького шоколада, крепкого кофе и крови. Последнее - совсем немного, и медный запах не пугал, скорее, казался еще одной ниточкой, ведущей к давно забытому прошлому. Прошлому обоих. Оно было словно драгоценность, запрятанная в дорогую шкатулку. Её доставали лишь изредка и то, чтобы полюбоваться... Наутро Гейл проснулась одна. И лишь примятая постель говорила о том, что всё, что произошло вчера было не сном.