Записи из Ада

«С утра Элен казалась мрачнее лондонского неба — с собранными маленькой заколкой светлыми волосами, свалившейся из этой пародии на косу фиолетовой прядью, ещё со вчерашнего дня не смытой тушью, в домашних розовых тапочках и с кружкой чёрного кофе в руке она будто ментально напоминала мне о всех моих провинностях за столько лет дружбы и конкретно об одной. Упоминания Макса стали каким-то неоговорённым табу, которое ни я, ни она не имели права нарушать. Я с трудом проснулась, осознав, что забыла, как звучит его голос. Всю ночь усталость не позволяла сопротивляться, утаскивая в тёмные коридоры, по которым я бродила до утра в поисках его спины, маяком ведущей меня к менее опасным обрывам, где можно забыться и признаться в чём-то постыдном и невозможном. Кем он был для меня? Любовью. Спасением. Началом жизни на Стороне. Но это ничто по сравнению с тем, кем он был для Элен — не только братом, но и отцом, матерью, наставником, пусть ему самому было всего девять, когда они остались одни. Макс рассказывал мне эти истории перед сном, как сказки засыпающему ребёнку, а я капризничала, пытаясь узнать о нём больше, пытаясь понять, что именно смогло разломать их общую защиту от враждебного мира. С трудом вспоминаю подробности. Сижу в своей комнате, слушаю пение Элен, увлечённой эмоциями песни, и чувствую его в мелодии, ищу его в тексте. Сейчас в ней — та маленькая девочка, для которой Макс срывал груши с самых высоких веток, а она неумело заживляла царапины на его коленях; то беспомощное создание, за которого он отдал всё. Я скучаю, Макс. Я очень скучаю». Дневник Каролины. Запись вторая. Выхожу из музыкального магазина, в котором потерялась на два часа, выбирая подарок для Элен. С предвкушением скандала убираю флейту в тряпичную сумку, прожжённую сигаретой, но настолько дорогую мне, что рука не поднимется выбросить. Два-три серых здания остаются позади, и вот я уже перед аккуратно построенным домиком, на вид не имеющем возможности вместить даже пару человек. Деревянная дверь скрипит, пропуская внутрь тонкую струю света. За досками, закрывающими окно, блестит плохо вымытое стекло, видна тёмно-синяя занавесь, не позволяющая разобрать, что же внутри. К стене прибита металлическая табличка, краска с неё отколупалась и надпись почти не видна. Язык кажется мне знакомым, но не могу узнать слов. Теряю несколько минут, пытаясь разобрать написанное, пытаясь вспомнить эти острые символы, их звучание, их значение. Но язык, кажется, полностью стёрся из памяти. Без стука открываю дверь. Изнутри мастерская кажется намного меньше. Паркет скрипит, только я ступаю на него, будто оповещая хозяина о посетителях. От неожиданности вздрагиваю, когда из угла резко раздаётся приятный мужской голос: — Добро пожаловать! Мастера здесь нет, но он скоро вернётся. У единственного в помещении открытого окна на противоположной стене виднеется тонкая, почти женская фигура, но при таком падении света не получается разглядеть черты лица. Говорит он с лёгким акцентом, фиксируясь на букве «р», как ребёнок, старающийся не картавить. Касаюсь двери не глядя, и она закрывается с громким хлопком, оставляя из освещения только окно и маленькую лампу на столе. — Спасибо. — Нервничаю, как обычно, когда нужно заговорить с незнакомым человеком. Парень подходит ко мне, улыбаясь, и указывает на кресло рукой. — Спасибо, — рефлекторно повторяю я, располагаясь поудобнее и оглядываясь вокруг. Весь магазин забит полками с разнообразными игрушками: белки с орехами в лапах, медвежата, лично для меня слишком безумно улыбающиеся. В центре у стены стоит столик, заваленный ножами, кусками дерева и опилками. Тишину нарушает стук шаров Ньютона, стоящих на том же столе — на вид деревянных, но по звуку металлических. — Уютно у вас здесь, — стараясь делать вид, что не изучаю каждое движение юноши, произношу я и утыкаюсь взглядом в потолок, сразу найдя пару паутинок. — Спасибо, — тоже с какой-то застенчивостью отвечает он, хотя с первого взгляда он оставляет ощущение вполне уверенного в себе человека. Очень, даже слишком острый взгляд, улыбка, напоминающая деревянных медведей с полки — такая же пустая и безумная, пусть и вырезалась, чтобы выглядеть приветливой. Такими же кажутся и глаза — всегда светло-голубой оттенок ассоциируется со льдом, это как раз тот случай. Со стороны, наверно, эта игра в «благодари соперника чаще» может показаться забавной, но в присутствии этого человека хочется только побыстрее сделать заказ и покинуть мастерскую. — Я Винсент, кстати. Может, Вы купите что-то готовое? — продолжает настаивать на диалоге парень, и стук его подошв по полу разносится по всему помещению, пока он подходит к одной из полок. Представиться он просто не даёт мне времени. — Думаю, это может понравиться вашей дочке. — В его руках появляется приспособление, точно рассчитанное по силе тяжести: несколько трубочек разной длины скреплены по середине болтом, а на их кончиках висят разноцветные шарики. Игрушка вертится, пробуждая желание взять её в руки и изучить. — Я не за детскими развлечениями. И я с подругой живу. Улыбаюсь, пытаясь как-то понять молодого парня, с таким сожалением возвращающего на место предмет. Он кажется именно странным, будто видящим людей впервые — он откровенно изучает мою мимику сияющими глазами, чуть ли не нагнувшись надо мной. Невольно обращаю внимание на его ключицу, виднеющуюся из-под черного балахона, на шрамы на стыке шеи и плеча. В в целом он кажется довольно нескладным. — Мастер не работает с драгоценными металлами, — выдаёт он, сбивая меня с толку такой несуразной информацией. — Для подруги Вы вряд ли что-то найдёте. Пара секунд проходит, прежде чем я понимаю намёк. Но возразить не успеваю. Из-за занавески, прикрывающей комнатку позади стола, появляется человек. На кончике веснушчатого носа сидят большие очки, толщиной своих стекол напоминающие бинокли. Мальчик — парнем его назвать язык не повернется — опускается за стол и резко поворачивает голову, прижимая ухо к плечу. — Добро пожаловать, леди. Голос кажется слишком наигранно милым, только по его тонкости можно понять, насколько мало искренности в молодом хозяине лавки. Он не фокусирует взгляд на мне, летая зрачками по всему, что есть в комнате — совсем редко останавливается на Винсенте, стоящем у окна как и в момент, когда я пересекла порог дома. Достаю из кармашка куртки листок с чертежом и протягиваю мастеру. Он с уже пугающей улыбкой на лице начинает рассматривать его. И хихикает. Тихо так, издеваясь. — Так просто? Чертёж на самом деле не самый сложный — семиугольная коробочка без узоров, без крышки и покраски. Просто кусок отшлифованного дерева. — Увы, сделать её нужно без какой-либо магии, — произношу, уверенная, что поставила его этой фразой на место. На этой стороне сделанное что-то руками считается чудесами. Но на этот раз мастер не постеснялся хихикнуть в голос. — Милая, здесь всё делается без магии. Картинка в голове никак не хочет складываться. Каждое его слово — новая деталь, новая подсказка, новый кусочек мысли, пытающейся мне сказать что-то о нём, но нить, за которую я хватаюсь — слишком тонкая, рвётся, разламывая мою несобранную мозаику, и мне приходится перебирать эти кусочки снова и снова, пока мастер рассматривает чертёж. Что-то в нём напоминает кота. Рыжего такого, наглого, гордящегося своей кошачьей натурой, никак не ласкового и нежного. Руки к нему не протянуть, не почесать — не понимаю, вцепится ли он в кожу когтями или просто посмотрит так, что сгорю от стыда. Но открываться перед такими людьми не хочется. Больше всего отталкивают люди, которых ты не понимаешь. Или шизофреника. Совсем слетевшего с катушек. Причём его вид шизофрении передаётся при общении: Винсент явно уже привык к этому диагнозу, а у меня начальная стадия заражения — лёгкий звон в голове и нахлынувшие образы, слишком нечёткие, чтобы их понять. Он наконец поднимает на меня глаза и прижимает голову ко второму уху. — Можете зайти послезавтра. Всё сделаем. Он не спрашивает про оплату. Вообще сразу даёт понять, что разговор окончен и его совсем не волнует, в помещении я или нет. — Спасибо. Тогда до послезавтра. Я уже не стараюсь улыбаться — просто борюсь с незаметно накатившей головной болью, видимо, появившейся от запаха сырости и краски. Едва я касаюсь ручки двери, она открывается и ударяет меня по лбу. Звон. Тяжёлый, громкий. Звук удара дерева о мой лоб звенит в черепе, как колокольчик.