Гамбит короля

      Мистрисса придирчиво оглядела комнату. Кажется, всё готово. Простой деревянный стол подвинут вплотную к высокому серебряному зеркалу в резной раме, четыре плошки с жиром по бокам, кувшин с водой из дальнего колодца… Ах, да, фолиант, тяжёлый, в кожаном переплёте с когда-то золотым тиснением, на месте которого остались лишь следы, почти незаметные даже на ощупь, со страницами из необычайно тонкого пергамента, сделанного, скорее всего, из человеческой кожи… Она криво усмехнулась. Гадание из разряда запрещённых, к сожалению, после сегодняшней ночи, необходимое, конечно же сложное, тяжёлое, после которого придётся долго восстанавливать силы даже ей, верховной мистриссе самого могущественного из ведьмовских орденов Кмерльского королевства и сопряжённых территорий, и очень беречься, ибо расплата неминуема, неотвратима и страшна, как гласят предания, книги нового времени, свитки старого времени и, особенно, Анналы древних. Но… Ведьма снова усмехнулась. Все помнят, что Анналы не врут. И лишь очень немногие знают: Анналы не врут. Просто немного не договаривают.       Теперь главное — не ошибиться. Ни в одном жесте, ни в одной букве, ни в одной мысли. Она решительно взяла кувшин и плеснула из него водой в зеркало так, чтобы вода, попавшая на него, стекла на стол. Ведьма только удовлетворённо отметила про себя отсутствие границы между лужей воды на столе и её отражением в зеркале.

***

      Свет от лучины, мерцающ и неверен, не даёт ни малейшей возможности рассмотреть лица. Ну, разве что общие черты: наличие носа, обоих глаз и спутанных волос. Лишь у одного из двух пришедших мужчин уродливый шрам через всё лицо, из-за которого тени на лице неестественно ломаются и делают его ещё более странным и, даже, страшным. Женщина же вовсе ничем не примечательна, впрочем, из-под надвинутого почти на нос глухого капюшона вообще ничего не видно. Лишь в глазах изредка мелькнёт отражение от пламени лучины.       — Я смотрю, господам угодно многое? — голос ведьмы не молодой и не старый, но чуть сипловатый, то ли от простуды, то ли от любви к курительному зелью — новой моде, завезённой от воинственных кочевников с далёкого юго-востока.       — Согласно оплате, — напротив, голос мужчины со шрамом был резок и груб, как воронье карканье, второй же хранил молчание, — ряд вопросов.       — Конечно, мой господин.       — Что нужно для того, чтобы изменить судьбы этого мира и не навлечь на себя гнев Великих Богов?       — Мой господин уверен, что это именно то, что ему нужно?       — Не твоё дело, ведьма! Если дело в оплате, то вот этого должно хватить, — он небрежно кинул на стол ещё один кошель. — Отвечай!       — Полнолуние, приходящееся на день зимнего солнцестояния, мой господин, королевская кровь и тот, кто рождён либо зачат в этот день, — ответ прозвучал заученной скороговоркой.       — И когда полнолуние придётся на зимний солнцеворот?       — Ну, обычно, раз в тридцать один год, — усмехнулась ведьма, — но тебе повезло. Ближайший перекрёсток в этом году.       — И всё?       — Всё, — она чуть замялась, но тот, что со шрамом, то ли воин, то ли палач при своём молчаливом господине, указал ей на свой меч. — Только с двумя условиями, — пробормотала она, тяжело вздохнув.       — Какими?       — Ну, если мой господин не будет слишком скуп…       — Тебе мало? — палач фыркнул: надо же, как быстро она взяла себя в руки. Почти на эшафоте, а ещё смеет торговаться!       — Ну, так и вопрос не прост!       Брошенный вторым посетителем ещё один кошель тяжело звякнул об стол.       — Нельзя нарушать законы. Никакие. И платить. За всё.       — Золотом? — незнакомец хищно усмехнулся.       — Нет, хотя и золотом тоже придётся, — напускная ирония ведьмы сменилась отрешённым спокойствие. — Кровью. Большой кровью. А теперь уходите.       Едва за незнакомцами захлопнулась дверь, впустив апрельский холод и сырость подтаявшего снега, ведьма громко спросила:       — Всё слышали? Теперь идите, не ровен час, эти благородные, — она брезгливо поморщилась и сплюнула, — господа вернутся. Негоже, чтобы они видели ваши следы.       — Спасибо, мистрисса, — девушка лет двадцати поклонилась в пояс, её спутник, несколько моложе, но явно более знатного происхождения, лишь склонил голову в вежливом поклоне, спросил:       — Мы можем чем-либо помочь?       — Нет, — ведьма грустно покачала головой, — нет. Колесо завертелось, покатилось под гору, теперь, пока не разобьётся — не остановишь. Бегите, это уже моя плата…       Они уже спускались к реке, хлюпая апрельской жижей, когда полыхнувшее на всхолмье зарево окрасило предутреннее небо в цвета рассвета. Вот только для рассвета было ещё рано, да и не на северо-западе должно было взойти солнце.       — Почему она отказалась от помощи? — недоумевал юноша. — Она ведь знала, что погибнет, или нет?       — Знала, — кивнула девушка, — это мы всегда знаем. Теперь за всё придётся платить, даже за всякую мелочь, которая на первый взгляд может показаться незначительной. Кстати, за зачатых и рождённых тоже, даже если мы здесь ни при чём. Поэтому чем меньше мы будем вмешиваться в естественный ход вещей и делать лишь то, что должны, — тем лучше. Наши Боги не любят вероломства и не терпят пренебрежения семейными узами и воинскими клятвами.       — А почему ты со мной?       — Именно поэтому. Ты знаешь, кто был твой отец? Знаешь. Но кто была твоя мать?       Она хитро улыбнулась.       — Неужели, семейные узы? — догадался он.       — Да, брат, именно так. А вот по одиночке у нас нет шансов.       — Но ты же не ради меня участвуешь в этой заварухе?       — Точнее, не только ради тебя. — Девушка усмехнулась. — Но… Тсс!       Она дернула его за руку и увлекла к камням, сделав знак пригнуться. С той стороны камней проходила тропа, по которой как раз спускались те двое, которых они видели в доме на всхолмье. Они не торопились и не таились, к тому же внизу их ждали люди с лодкой, а в зыбком тумане, неподалёку от берега угадывалась махина корабля. Ветер доносил обрывки разговора.       — Мне показалось, что у ведьмы мы были не одни, — голос был незнакомым, видимо принадлежал тому, кто всё время молчал, пребывая в доме.       — Я проверял, мой господин, — послышалось почти воронье карканье, конечно, тот, что разговаривал, — и, к тому же, там вокруг не было больше следов.       — Ведьма могла спрятать.       — Тогда они должны были сгореть вместе с ней, вряд ли это наши случайные свидетели устроили пожар. — Он помянул демонов, видимо споткнувшись в темноте, потом задумчиво произнёс. — Надо было, наверное, всё-таки забрать золото у этой старой карги, всё равно оно ей не пригодилось.       — Даже думать не смей, понял? Если мы должны платить за всё, то, расплатившись, мы соблюли закон, а смерть ведьмы и, возможно, этих свидетелей, это уже их плата. Пусть всё идёт своим чередом. Только имей в виду, что нам надо быть ещё осторожней. Те, кто спалил эту ведьму, уже идут по нашим следам. Но и те, которые присутствовали при нашем с ней разговоре, могли остаться в живых. И я почему-то уверен, что это разные люди…

***

      Мистрисса махнула рукой, развеивая изображение в зеркале, металл которого тут же подëрнулся инеем. Усмехнулась. То, что кто-то начал раскачивать этот мир, давно не новость. Те, что были только что в зеркале: ведьма, двое благородных мужчин и парень с девушкой, на самом деле должны не столько раскачать его, изменив ход Истории, сколько вернуть в равновесие. Зеркало явило то, случилось в апреле, девять месяцев назад. Теперь надо узнать почему…

***

      На холме возвышался единственный деревянный дом на много-много лиг вокруг, даже, пожалуй, целый терем с резными ставнями, коньками на крыше, обвязанными множеством разноцветных лент и лоскутов (кто же и зачем лазил на эдакую высоту?) и высоким крыльцом при входе. Вокруг лежали бескрайние пастбища, вот только трава была уже жухлая и большей частью выжженная. Видимо местные коневоды готовились к приходу кочевников. Все, кто мог, ушли и траву сожгли, чтобы лошадям скванхов негде пастись было. Странно, что терем оставили. Может, жалко стало? Думают, что скванхи как пришли, так и уйдут, а дом правителей останется стоять? Древесину-то явно издалека возили, в этих голых холмах и кустов не сыщешь, одна трава под ветром стелется, как и в родных степях Улуга. Только ветры здесь свежее и резче, и кажется, будто песню поют, только ритм не барабаны отбивают, а…       Улуг-тысячник взбежал на крыльцо, снова обернулся. Меж холмов тёмной бескрайней рекой текла орда. Всадники, повозки, пешие рабы. Медленно, неотвратимо, нескончаемо. Заполняя собою земли, вкатываясь волнами на холмы, где удобнее было ставить шатры для привалов. Пусть и не очень скоро, но впереди зима, а идти ещё далеко. Ну, да что с того, это уже вторая зима в их великом походе за Солнцем, вот только здесь, на землях конных дружин, она будет суровее и, возможно, голоднее. А вот весной к самому королевству выйдем. Там уже и война, и армия, и настоящие стены настоящего города. Не то что здесь.       Улуг резко развернулся и вошёл в дом. Ощущение пения ветра усилилось. Интересно, это от сквозняков из огромных распахнутых окон или нет? А вот того, что внутри будет почти так же светло, Улуг не ожидал, даже зажмурился на какой-то миг… И, то ли правда увидел, то ли почудилась ему исчезающая в солнечном свете как в тумане женщина, и рвущееся ожерелье из маленьких-маленьких разноцветных стеклянных бусин, которые разлетались вверх и во все стороны и падали с дробным стуком на деревянные половицы, рассыпаясь по всей светлице, закатываясь в углы, под лавки, в щели в полу… Ах, вот откуда ритм в пении ветра, так не похожий на скванховы барабаны… Улуг открыл глаза — нет никакой женщины, никакого ожерелья, никакого бисера-стекляруса… Ан, нет, смутное ощущение, что одна бусина, что при разрыве ожерелья отлетела к потолку и теперь, как будто медленно-медленно, крутясь и вращаясь, словно не падала вниз в воздухе, а медленно тонула в воде, такая блестящая, тёмно-зелёная… И тысячник, повинуясь неясному чувству, снова зажмурив глаза, протянул руку за этой последней, самой медленной бусиной и, только сжав её в кулаке, понял, что держит за запястье женщину.       Показалось, что пение ветра на долю секунды прервалось, но — нет. Оно просто становилось всё дальше и тише, так же как дробный перестук бисера перешёл в затихающий удаляющийся топот. Откуда-то пришло понимание, что Улугу их всё равно не догнать, а вот женщину надо… Надо… Он внимательно оглядел её с головы до ног, снова посмотрел на лицо… Не молодая уже, лет под тридцать, скорее всего мужняя жена, судя по фигуре — не один раз рожавшая. Не слишком красивая. Воинам отдать — так и им небольшая радость. Недавняя добыча и моложе, и краше, и умелее, и выносливее. Особенно никто и не позарится. Показательно казнить? Так после вчерашнего тоже не зрелищно. Сжечь как ведьму, тем более, что наверняка — ведьма и есть? Ещё успеется. А пока шехину отдать. Для допроса. Или?       Что-то не так. Женщина его не боялась. Точно знала, что её участь в любом случае будет страшна, но не боялась. И, что уж совсем странно, во взгляде её не было ненависти. Какое-то смутное торжество в её глазах Улуг ещё мог бы объяснить, например тем, что она успела спасти тех, кого хотела, но отсутствие ненависти?! И в ней было что-то ещё. Непонятное. Другое. Он связал ей за спиной руки, выволок из дома, перекинул через коня, вскочил в седло и махнул рукой своим людям. Кивнул в сторону терема, коротко бросив: «Сжечь». И потом развернул за волосы женщину, чтобы посмотреть в её лицо. Ни слёз, ни ненависти, ни страха. Хорошо. Или нет. Судьба… Мимо лестниц, окон, дорог — вода Между гор и пастбищ, границ, страниц, Уходи дорогой своей, Беда, Мы же мелким бисером половиц Меж — в щелях закатимся, залетим, — Не видать нас сверху — плечей ли, лиц, — Не сквозняк гуляет — клубится дым, То ли пыль окраин, то ль грязь столиц. Да не выдаст правый, смолчит чужой И не съест свинья, не укатит мышь… Прочь иди, Беда, за второй межой Ждут тебя и смотрят с покатых крыш, Как ты обойдёшь, как ты облетишь Окоём, чтоб пасть пред тобою ниц… Драгоценный камень шепнёт «шалишь»… Мелкий бисер в щели меж половиц Спрячет изумруд и ночную тишь.*

***

      Вот оно что. Значит, война с кочевыми племенами далëкого и дикого Юго-востока. Вот кто раскачивает наш мир, загадывая перевернуть его как мы переворачиваем чашу, высыпая из неë уже ненужные семена. Вот кого ждали ведьмы Земель Конных Союзов, обвязывая коньков на крыше терема дарственными лентами и вышитыми платками, видимо, не зря предполагая, что сожжëнные вместе с богатым теремом, они опечалят Облачную Племянницу и Воздушного Кузена, и сезон дождей и осенней распутицы начнëтся в этом году так рано, задержав, даже остановив, продвижение вражеской армии до грядущей весны…       Это понятно. Но это уже было. Теперь важно то, что будет. Мистрисса чуть помедлила, засомневавшись на какую-то долю секунды, не спросить ли ещё что происходит сейчас, но не стала, рассудив, что ночь накануне зимнего солнцестояния священна, и то что в неë и в следующие сутки случится — воля Богов. А с неë и так грехов хватит. Гораздо важнее тот час, когда встретятся те, из первого видения, с теми, другими, из второго…       Ведьма снова взяла в руку кувшин. Вот то ли рука дрогнула от его тяжести, то ли червь сомнения, доселе таившийся в глубине души, заворочался, но не получилось у мистриссы ровного полукружия воды на зеркале, в котором стол вдруг становился шахматной доской, над которой склонилась черноволосая женщина в синем бархатном камзоле, готовясь сделать свой ход…       А на доске вставал город. С улицами, рынком, мастерскими и лавками. И площадями, на одной из которых рыцари Ордена Древа собирались сжечь ведьму. Мистрисса непроизвольно сощурилась, пытаясь разглядеть лицо казнимой, хотя знала, что зеркало само решает, что покажет, а что — нет. Но искушение, страх и предчувствие плохие советчики, будь ты хоть трижды великая мистрисса Ордена Зимы, и поэтому, когда черты лица обрели чëткость, мистрисса вскрикнула и рухнула на пол, лишившись чувств от потрясения… *Книга заклинаний