Змеиная луна

Льюис родился в крошечном городишке на обочине жизни, где самым примечательным был дряхлый, готовый в любой момент развалиться мост со старым троллем, да, может, еще шаман выживший из ума на своих грибочках. Там жила его первая любовь, Матильда. Мэтти родила четверых сыновей, но только не Льюису, о чувствах которого даже и не подозревала, наверное. Были там и другие девчонки: звонкие, задорные… до поры. Только Мэтти и сохранила в себе этот девичий задор. Первые невероятно яркие сны, первый поцелуй в деннике, пока бдительные старшие братья не видят, первые прикосновения в запретных местах... Отец давно умер, и матери было очень тяжело следить за домом и скотиной. Порой приходилось голодать, пока сын не подрос, чтобы пойти по стопам отца. Градоправитель устроил его стражником – работа собачья, порой не оставляющая ни сил ни времени даже чтобы помечтать, но за нее платят из казны. Впрочем, в ночном патрулировании время находилось, если, конечно, ему не хотелось спать. Не прошло и года, а Льюис уже стал наниматься в охрану и проводником к купцам, которым случалось покидать их глушь по старой дороге, до бесконечности вихляющей среди холмов, прежде чем наконец вывести к столичному тракту. Вздорный и нелюдимый Грэм оказал мальчишке и его семье огромную услугу, но ни разу и словом не обмолвился о том, почему миндальничает с сопливым мальчишкой, в то время как другим прохода не дает. Теперь уж и не спросишь. Сгинул старина Грэм, рассыпался каменным крошевом, да и моста не стало… Когда Льюис, наконец, дорос до того, чтобы не только по девкам бегать, но и учиться воинскому ремеслу, пришлось отправиться на границу в дозорную башню. Работать как проклятому и не только мечом – мало одного меча, чтобы выбраться из захолустья и попасть на службу к такому человеку, как командор Эгберт. Это было… по-разному. То терпимо, то больно, то откровенно унизительно. Рискнул бы кто так обходиться с королевским сынком? Льюис узнал, что в его жилах течет кровь вовсе не простого стражника только три с половиной года назад, когда умерла мать. Да и что ему с того знания? Королевский бастард, не более. И зачем он только хранит письмо с исповедью матери? Затем лишь, что оно – последнее, написанное слабой рукой незадолго до того, как жизнь матери отняла чахотка. Шли годы, а привычка довольствоваться малым по-прежнему сохраняла большую часть его жалования нетронутым, хотя отдавать эти деньги теперь было некому. Не спускать же на шлюх, пусть даже дорогих, которые умеют все, что положено, и даже притворяются, что им не все равно? Он давно уже мог бы уйти на покой, найти применение своему состоянию или же вернуться в родной город, отремонтировать дом, поднять хозяйство и всю жизнь прожить там на эти деньги. Как знать, может, он и хотел бы этого, да только король все никак не мог успокоиться, отхватывая по кусочку от соседних владений. В таких условиях каждый меч на счету. К тому же душе не давало покоя обещание, данное однажды в полнолуние. Даже не обещание, просто слово… С тех самых пор Льюис иначе смотрел на луну. Может, и правда – судьба? Череда событий привела его в охотничьи угодья, к царскому егерю из Змеиного леса. Если бы не было того шамана, что бился в припадках, пуская слюни, а после видел пророческие сны, у Льюиса не возникло бы неприязни к магам, и стойкого недоверия к словам какого-то выжившего из ума отшельника, которого зачем-то слушал Эгберт. Как знать, встретил бы он тогда красавца нага? Не то, чтобы спустя время он научился разбираться в красоте этого народа – где бы он их встретил? Уж точно не на севере королевства, где морозил зад последние полтора года, глядя на луну и с затаенным трепетом вспоминая таинственно мерцающие желтые глаза, так непохожие на человеческие… Потому что, кроме как в дозор, в этом паршивом городишке пойти было и некуда, разве что в дрянную харчевню, где подавали пиво, похожее на ослиную мочу, или опять-таки в бордель. О, с каким удовольствием Льюис покидал его, чтобы больше никогда в своей жизни не видеть ни унылых крепостных стен, ни убогих щербатых домов, ни обрыдших рож, которые он уже знал наперечет. Впервые в жизни Льюис чувствовал себя свободным и поступал как ему вздумается, а не как велят. Он уже узнавал места, хотя деревья за прошедшие три года стали, кажется, еще гуще. Где-то там по левую руку жил отшельник, обнадеживший Эгберта словами: «Вы этих змеев тепленькими возьмете». Кто еще кого взял? Правда, в накладе ребята не остались, помнил Льюис их сытые морды. Но куда приятнее было вспоминать лицо Сервасса в минуты близости, длинные послушные волосы, торчащий из них коротенький рог, такой задорный, но только один и потому оставляющий ощущение какой-то неправильности. До тех пор, пока Льюис украдкой не нащупал обломанную вершину. Он хотел добраться до Змеиного леса, когда луна будет расти, хотел просто увидеть того, кто запал в душу, еще раз услышать голос змея и взглянуть ему в лицо. Задержался… Снова судьба? Что ж, Льюис был человеком неробкого десятка и готов был испытать ее. Вдруг среди всех змеев он встретит того самого – с дымчато-зеленым хвостом и полосами, выделенными черным кантом. Вдруг наг все еще ждет его? Нет, он не обещал ждать, а Льюис не обещал вернуться снова, но это звучало где-то в промежутках между словами. В ту ночь это казалось таким реальным: через неделю… месяц, ну, или через полгода. Да даже если бы он пропустил один праздник плодородия. По-хорошему Сервасс должен как следует вломить ему за нерешительность – сегодня ровно три года с той ночи. Мужчина не имел представления, что будет делать, когда войдет под полог леса, но одно знал наверняка – никто не поднимет на него оружие. А все остальное просто случится само, если, конечно, должно случиться. В этот раз шел он, особо не таясь, выбрав одну из троп, протоптанных людьми, которые по-прежнему без царского на то дозволения и с попустительства нагов, захаживают в Змеиный лес и к озеру. Хозяева этих владений несомненно знали о нарушителях, но судя по радушному приему, оказанному горе-захватчикам, полагали, что богатств их леса хватит на всех. Земля здесь была волшебная, а может, змеи и правда ворожили, чтобы она была такой. Чтобы взращивала сочные травы и стройные стволы, чтобы в подлеске вызревали крупные орехи и сладкие ягоды, а прямо под ногами среди прошлогодней листвы, проглядывали шляпки грибов, и чтобы для царя в любое время года нашлась достойная добыча. Мужчина хорошо помнил дорогу к змеям – как такое забыть – и не боялся заблудиться. Уж мимо костров, которые будут весело гореть до самого утра, даже дурак не пройдет. Льюис поражался, насколько по-разному человек может видеть одно и то же место, в зависимости от сложившихся обстоятельств. Три года назад люди шли сюда с дурными намерениями, и ему волей-неволей приходилось опасаться мнимых ловушек и чешуйчатохвостых, подстерегающих непрошеных гостей на каждом шагу. Сейчас же он шагал свободно, точно зная, что не наступит в капкан и не провалится в яму, дно которой утыкано кольями, потому как ни того, ни тем более другого просто не может быть в таком месте. – Я ждал тебя в прошлом году, – раздалось откуда-то сзади, когда зарево огней стало видно уже совсем близко, и сердце радостно застучало в груди. Как и в прошлый раз, не было ни шороха опавших листьев, ни даже сухого щелчка ветки, который оповестил бы о приближении егеря. Змей просто возник за его спиной… А на что Льюис, собственно, надеялся? Что Сервасс просто так даст ему невозбранно подглядывать за сородичами, как в прошлый раз? – Ждал, – повторил человек, и губы сама собой тронула улыбка. – Ты давно следуешь за мной? Многое изменилось за эти годы. Наг распрямился, больше не замечая старой раны на боку, а еще, к радости человека, отрастил второй рог, похоже, у нагов они росли, как и волосы – всю жизнь. Змей тоже рассматривал его, подмечал что-то для себя. – Достаточно, – он по-прежнему слегка тянул шипящие, но как будто бы меньше, приучившись говорить на родном языке Льюиса. – Ты пришел на праздник? – Я пришел, чтобы найти царского егеря, – мужчина шагнул к любовнику. – Он перед тобой, – наг горделиво выпрямился, давая разглядеть себя во всей красе. Свет луны, такой большой и яркой в эту ночь, поблескивал на чешуе и придавал коже, покрытой прихотливыми узорами, какое-то необыкновенное мерцание. Сервасс знал, какое впечатление произведет на человека. Красивый. Льюис не встречал такой красоты у эльфов, даже в молодом возрасте имеющих глаза умудренных веками всезнающих старцев, и уж тем более среди своих сородичей, вечно заросших щетиной. Свои щеки Льюис предусмотрительно выскоблил, а еще вымылся с головы до пят, потому что праздник и еще, что уж греха таить, хотелось прихорошиться перед долгожданной встречей. Ну, точно дурак-дураком. Был бы умный – так и остался бы у нагов, а не подался на Север, где нет ничего, кроме мерзлых камней, злющего ветра, холодных, как земля вокруг, северян и блеклых северянок. Эгберт согласился бы не объявлять его дезертиром. Глядишь, стал бы на родине героем, павшим в неравном бою со змеями. Просто стоять и глазеть на нага, степенно перекатывающего кольца хвоста и слегка играющего мускулами, было выше его сил. Обнаженный в этот раз торс так и тянул прикоснуться, почувствовать гладкость кожи и шершавый орнамент, нанесенный на нее. Наг с легкостью выдержал напор, с каким пылкий любовник накинулся на него, сминая губы нетерпеливым поцелуем, оглаживая бок, на котором бугрилась старая отметина от когтей. Он смело провел рукой по цветному палантину, повязанному на бедра змея так, как если бы хотел облапать того за задницу. Как он помнил, хвост был приятным на ощупь, гладким и совсем не склизким, как можно было подумать, глянув со стороны. Эта часть тела нага пришла в движение, норовя подсечь. Человек слегка шлепнул по подвернувшемуся под руку кольцу. – Не мешай, – буркнул он, оторвавшись от губ самодовольно ухмыляющегося егеря, чтобы укусить того за ухо, больше похоже на эльфье. Нанизать бы еще пару золотых колечек, да только он не прикупил ничего такого. Зато взял палантин вот с такими кистями, самый большой и яркий, как малахитовая шкатулка с россыпью изумрудов. Сначала вовсе не думал о подарках, но взгляд нечаянно прикипел, вот что с собой делать? Послышался снисходительный смешок и наг мягко с совершенно нечеловеческой грацией улегся прямо на раскинутый хвост, позволяя Льюису показать, как сильно он скучал эти годы. Кожа Сервасса была чистой, вкусной с легкой древесной горчинкой, которую придавала краска, и теплой. А говорят, змеи холоднокровные… Он приложил ухо к груди змея, прислушиваясь к тому, как бьется его сердце. В тот раз не хватило духу узнать его лучше. – Что значат эти рисунки? – пальцы подрагивали от волнения, а не от страха, когда он обводил широкое ожерелье, выведенное уверенными мазками на груди нага. Почти как в первый раз… – Это обозначает просьбу, – произнес наг, немного подумав. – Чтобы боги вновь направили тебя ко мне, а не в объятья другого. Мужчина откинул руки змея, немного досадливо. Знал, чем это кончится, дай только Сервассу волю и они сплетутся, познавая и вспоминая друг друга. Ему же хотелось сделать по-своему, не торопясь. И еще удостовериться, что это не какой-нибудь сон, что егерь не развеется как дым, едва начнет светать. Змеиные боги, похоже, действительно любили своих созданий и прислушивались к их молитвам, когда те шли от сердца. А может, снова судьба и они просто не могли иначе? Все случилось как должно, как предрешено с самого начала. Раньше Льюис взбеленился бы: да как это так? Как можно? Выходит, какие-то чешуйчатые боги просто так взяли и привели его буквально за ручку, на привязи, как бессловесную скотину. И к кому? Прямо в лапы нага, который, видите ли, попросил обстряпать эту встречу. – Теперь ты будешь со мной на каждом празднике урожая, – наг прикрыл глаза от удовольствия. – Всегда, Сервасс, если только ты позовешь, – тихо ответил человек. – Тогда для меня каждый день станет праздником. Царский егерь снова растянул губы в улыбке. Слов было не нужно. Если он готов был ждать столько, сколько будет необходимо Льюису, чтобы осознать, чего он хочет на самом деле, хочет по-настоящему сильно, больше всего на свете, значит, можно не сомневаться. Эта ночь станет первой в бесконечной череде ночей, а вовсе не последней. Последние опасения человека исчезли, когда змей приподнялся и поцеловал его глубоко и неторопливо. – Этой ночью я хочу принадлежать тебе, Льюис из рода людей, – собственное имя в устах нага прозвучало тягуче, как мед.