Clamor

***

      Если есть следствие, значит, есть причина.       — …Nostras deprecationes ne despicias in necessitatibus…       Если есть причина, значит, есть следствие.       — …Sed a periculis cunctis libera nos semper…       Таков порядок. Такова самая крепкая из существующих в этом мире связей.       — …Domina nostra, mediatrix nostra, advocata nostra!       Книга падает на пол, потому что руки Диппера дрожат. Сильно.       А происходит это, потому что перед его глазами совершается действо воистину пугающее.       Всё просто.       — …Tuo Filio nos reconsilia, tuo Filio nos commenda, tuo Filio nos repraesenta!       Проблема в том, что причина происходящего в данный момент представляет собой нечто среднее между бредом сумасшедшего и диким творением какого-нибудь дерзкого любителя артхауса. К слову, тоже больного на голову. И, если такова причина, то следствие…       Да оно прямо сейчас выжигается на обратной стороне зрачка Диппера, фиксируется там покадрово и навечно, въедается через беззащитные ушные раковины прямо в ту часть мозга, что отвечает за адекватность и осознанность. Человек не может выгибаться под такими углами.       — Диппер, что ты встал?! Читай!       Человек не может издавать такие звуки.       — Диппер!       — Ске-е-е-ептик…       Но этот почему-то может.       — Диппер, не смотри ему в глаза!       — Ске-е-е-ептик, ты так наивен, так глуп, ты правда считаешь себя на что-то годным, да-а-а?       Этот человек походил на безумца так же, как сам Диппер походил на епископа. И этому должна была быть причина.       — Не разговаривай с ним!       — Ты же видиш-шь, ске-ептик, ты всё-ё видишь, ты в смятении…       — Не слушай его!       — …Но продолжаешь сомневаться в моём порядке вещей, в моих действиях, в моём…       — Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas, omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica!       — …Существовании.       — In nomine et virtute Domini Nostri Jesu Christi!       — Мне нет дела до твоих речей, священник! Они не найдут отклика и не явятся спасением для этого тела. Глупцы!       Этот человек смеётся, и делает это так, что кровь стынет в жилах, а грудная клетка от ужаса не может расправиться. Диппер ощущает, что истина в этот раз явилась совсем нежеланным гостем. Он бы прикинулся, что его нет, что он уехал далеко и надолго, но…       Человек снова переводит на него взгляд с перевёрнутого лица, изворачивает лицевые мышцы так, что ничего не остаётся, кроме как тихо всхлипнуть и попытаться закрыть глаза.       — Eradicare et effugare a Dei Ecclesia, ab animabus ad imaginem…       — Ске-е-ептик, смотри, чувствуй, ске-ептик, как сладок твой страх, он погубит тебя, знаеш-шь?       — ...Dei conditis ac pretioso divini...              — Он погубит тебя, он погубит всех вас-с…       — ...Agni sanguine redemptis!       — Мы будем обгладывать каждую вашу кость, каждый хрящик — слушай, скептик! Слушай и запоминай мои слова, ибо говорю я их из жалости в предупреждение, из презрения в назидание…              Человек снова смеётся, изворачивая собственное тело в ужасный сюрреалистичный мясной канат. Сквозь хохот слышен отчётливый до нервного тика хруст сминаемых мышцами костей, треск разрываемой изнутри плоти и постукивание — постукивание — выезжающих друг из друга суставов.       Диппер от ужаса не может отвести взгляда, и скручивающийся человек отвечает тем же, скалясь перемолотыми зубами и смеясь.       Брызнуло.       Человек перестал смеяться.       Мерное капание наполнило комнату, в которой застыли две фигуры в сутанах и куски развороченной плоти на полу перед ними. Стеклянными глазами Диппер скользил, задыхаясь, по неестественно вывернутым, изломанным конечностям того, кто недавно также, как он, ходил, разговаривал и дышал; по развороченной грудной клетке, вспоротой рёбрами изнутри подобно лопнувшей от внутреннего давления консервной банке; по искажённому в навеки замершем оскале лице, безжизненно и ужасающе издевательски продолжавшем смотреть на Пайнса выпученными глазными яблоками.              Этого не может быть.              Старый священник пустым взглядом окинул пространство перед собой и, пошатнувшись, сделал пару шагов по направлению к стулу. Со скрипом сел.       Медленно опустил лицо на ладони.       У Диппера подкосились ноги.       У Диппера вся жизнь, если так брать, подкосилась. Съехала. Свернулась… Канатом.       Молчание.       — Теперь ты веришь?       Если бы Диппер был в состоянии воспринимать что-либо, он бы удивился, насколько цинично и безэмоционально прозвучал вопрос старого и умудрённого опытом экзорциста.       — Нет… Выбора. Больше.              Кап.       — Его и не было.       Кап.       Диппер завыл.

Продолжение следует…