Clamor

             Диппер неверяще вглядывался в надменно-равнодушное выражение на лице Лиона. И не понимал.       — Не смотрите так, падре. — Молодой человек еле заметно повёл плечом. — Я же говорил, что знаю толк в манипуляциях. Сплетённая вами – выше всяких похвал.       Пайнс приоткрыл рот. И закрыл его.       — Было сложно уловить подтекст, — Лион дёрнул уголком губ, — в ваших внешне невинных действиях. Но право, падре, за кого вы меня принимаете? У таких вещей, как поцелуи, всегда есть сакральный смысл. — Одержимый чуть склонил голову, одаривая Пайнса оценивающим взглядом. — Всегда есть подоплёка. Не будь я столь искушён в подобном, вам бы удалось обвести меня вокруг пальца.       Диппер потрясённо молчал. Холод серо-голубых глаз напротив не пропускал и намёка на то, что высказанное подвергается сомнению хотя бы в малой степени.       — Слишком невинно, — ровно продолжал молодой человек. — Переусердствовали. Это-то вас и выдало. С другой стороны, вы, в свою очередь, тоже не повелись. Лжец лжеца. — Он с кривой усмешкой качнул ладонью расслабленно лежащей на колене руки. — А ведь я сам в свои слова едва ли не поверил. Что же выдало меня, падре? — Чуть вздёрнутая бровь на равнодушном лице одержимого явно обозначала его интерес.       И это была, пожалуй, единственная черта, которую Пайнс отчасти даже рад был наблюдать. За два с лишним дня не сложно начать привыкать к особенностям мимики и поведения любого человека: Лион в этом отношении не стал исключением. Притёрся, создал картину своих особых, индивидуальных выражений, реакций и всего того, что мелочами складывается в определённый, понятный образ.       Сейчас же перед Диппером сидел совсем другой человек, как будто по ошибке перенявший одну-единственную черту от того, кем так искусно притворялся.       Человек, чьё преображение выбило из колеи похлеще демонического: в эту минуту, в этот момент Пайнс при всём желании не был способен осознать, что же именно произошло. Но понимал отчётливо: так не должно было быть.       — О великодушии речи не шло, — помедлив, осторожно начал Диппер, по ощущениям зависая одной ногой над пропастью. — Я говорил, что они не достойны прощения, и не отрекусь от своих слов, даже несмотря на… рассказанное тобой. — Горло царапнуло болью. — И я бы понял, приди ты к такому выводу спустя года; но простое, смиренное прощение за короткий срок – это совсем не про тебя. Ты… переусердствовал.       Лион коротко рассмеялся:       — Надо же. Как интересно получается, да, падре? В нашем притворстве мы оба перегнули палку.       Диппер подавил желание потянуться ко лбу и с усилием его потереть. Он напряжённо, растерянно всматривался в сидящего напротив, силясь выявить хоть какой-нибудь знак, намёк на то, что поведение, слова и выводы одержимого – всего лишь происки демона, его финальный бросок из последних сил; но нет. Не проскальзывало ни одного из известных Пайнсу признаков. Вместо них с равнодушно-отстранённого лица выявлялось лишь приветливое подмигивание новой формы беспомощности: Диппер понятия не имел, каким образом вести себя тогда, когда любое его действие может быть истолковано превратно – молодой человек говорил о притворстве так, как будто для Пайнса оно было в порядке вещей. Как будто никаких иных целей он преследовать и не мог.       Этому должна была быть причина. Так ведь?       — Для чего тебе эта… — Диппер положил руку на покрывало, чуть перенося на неё вес в неоднозначном желании ощутить хоть какую-то опору, и несколько замялся в попытке подобрать нужное слово. — …Этот обман?       Одержимый с выражением высокомерного удивления приподнял бровь:       — А вам? Хотя не стоит, не говорите. — Он усмехнулся в угол рта. — Я и так знаю.       — Хотел бы и я знать, — тихо откликнулся Пайнс, на что получил резанувший холодом взгляд и покачивание головой:       — Не сработает, падре. Я вас раскусил, так что… Даже не пытайтесь.       Диппер поджал губы.       У всего есть причина. Но та, что сподвигла Лиона расценивать поведение Пайнса как манипуляцию, не имела ни смысла, ни предпосылок. Да хоть какого-то начала, позволившего бы развить подобное суждение относительно его действий: а значит, Диппер, сам того не ведая, допустил не одну и даже не две ошибки. И это в совокупности со всем услышанным дало зачатку уродливого отчаяния возможность поднять свою шаткую голову и осклабиться на манер демона: ведь об этом тот и говорил.       Пайнс слишком туп, чтобы сделать хоть что-то правильно.       И слишком туп, чтобы оставить всё, как есть.       — Если… — начал он и прочистил горло. — Если ты хотел чего-то добиться, то избрал абсолютно недопустимый метод. — Диппер немного подался вперёд, поддерживая себя упором ладони о поверхность кровати. — Все эти вещи: ложь, введение в заблуждение, притворство – они по определению не могут привести ни к чему хорошему, ведь…       — Оставьте эти речи тем, кому с руки смотреть вам в рот, падре, — не терпящим возражений тоном прервал его одержимый. — Привели. И далеко не к плохому.       Диппер непонимающе уставился на молодого человека.       — Вы ослабили демона, — со снисходительной усмешкой пояснил тот.       — Я бы и так это сделал, — нахмурившись, слегка растерянно проговорил Пайнс. — Для этого не стоило разыгрывать из себя…       — Вы не поняли. — Взгляд Лиона приобрёл заинтересованное выражение. — Я не собираюсь от демона избавляться. Вы хорошо объяснили, что он преследует свои цели и на мои ему плевать. Ваш первый визит продемонстрировал мне, что, если я хочу достичь желаемого, мне нужно сбросить с себя оковы его воли. А лучше – избавиться от них. Полностью. И вы, падре, — одержимый скривил губы в какой-то даже благожелательной усмешке, — показали, что можете это воплотить.       Диппер несколько мгновений расширившимися в изумлении глазами смотрел на Лиона.       — Это… — Он запнулся, выдыхая. Потянулся пальцами ко лбу, но не довёл их, с нажимом потерев веки. Темнота под ними дёрнулась светлыми разводами.       Не один он тут слишком туп.       — Послушай, — медленно начал Пайнс, подняв на одержимого взгляд и вернув упор ладони на покрывало. — Ты заблуждаешься. Очень и очень сильно: игры с демонами испокон веков не венчались ничем хорошим для тех, кто их пытался проводить. — Горло царапнуло болью, но Диппер плевал на неё так откровенно, что не посчитал нужным обращать на дискомфорт хоть какое-то внимание. — Неужели ты до сих пор не понял, что именно внутри тебя? Будучи в его власти столько времени?..       Резкий приступ кашля не позволил продолжить, и Пайнс, еле успев приложить вытащенную из кармана салфетку ко рту, зашёлся им на долгую минуту. Лион наблюдал за этим с выражением снисходительного ожидания, и заговорил только тогда, когда Диппер отнял запачканный материал от губ:       — Понял, конечно. — Одержимый мазнул взглядом от лица Пайнса к его пальцам, пропихивающим салфетку в карман пиджака. — Было сложно… не понять. — Он как-то задумчиво перевёл глаза обратно на Диппера. — Благодаря вам. Знаете, падре, кое-в-чём я был с вами честен. Я принял вас. — Лион еле заметно качнул ладонью всё ещё лежащей на его колене руки. — И ваши слова. Видите ли, мало кто из людей способен в полной мере воздать мне за мною же содеянное. Мало кто способен не просто отплатить мне той же монетой, но и обыграть меня. Моими картами, понимаете?       Пайнс качнул головой, холодея изнутри.       Не к такой форме смирения он пытался привести. Не к такому пониманию. И не к такому результату, когда переживший одно из отвратительнейших людских деяний человек будет говорить, что это, оказывается, не полная мера воздаяния в сравнении с тем, что делал он сам. Тянущее, похожее на хват цепкой лапы, чувство подбиралось от грудины почти что к горлу: Диппер должен был догадаться раньше. Должен был предпринять больше мер для пополнения смехотворно недостающей информации в характеристике. Должен был увидеть то, кем Лион на самом деле являлся.       Не жертвой людской уродливости. Её частью.       — И не потому ли, падре, — продолжал одержимый ровно, почти отрешённо, — воздаяние приняло демонический облик? Ведь кому, как не демону, это удалось бы. Верно? — Лион цепко вглядывался в лицо внутренне застывшего Пайнса с каким-то снисходительным интересом. — И ему удалось. — Он на миг перевёл глаза к кашне на горле Диппера, продолжая свою почти монотонную речь:       — Я никогда не причинил бы вреда Леоноре. Никогда – и это не пустые слова. Скорее оторвал бы себе руки – и, поверьте, наш отец бы мне в этом помог. Но… — Взгляд одержимого потяжелел. — Следы на её запястьях – апофеоз демонических манипуляций. Их апогей, их кульминация, и я не осознавал этого до того момента, пока не появились вы.       Лион не лгал. Вот как проявлялась искренность в его исполнении: ровной маской лица с прорезями для глаз, где и отображалось им испытываемое; почти вальяжной расслабленностью позы, проблесками эмоций у губ. Если подумать, то это говорило о многом.       Но не сказать, что Пайнс имел достаточное количество времени на раздумья.       — А ведь я знаю толк в подобном подходе, — продолжал молодой человек. — В том, как неявно управлять людьми, как приводить их к нужным выводам и к нужному поведению… К нужным действиям. В обход их воли. — Глаза одержимого блеснули, когда он изогнул губы в короткой усмешке. — Мне был нужен тот глоток воздуха, который вы предоставили, падре. И то направление, которое вы указали.       Диппер удержал себя от шумного выдоха.       Это неправильно. Слишком неправильно, на грани бреда. Но тому должна была быть причина – не могла не быть, ведь убеждённость такого рода, какую демонстрировал Лион, не способна сформироваться из оценки одного-единственного действия: нужен целый ряд таковых, подтверждающих друг друга, закрепляющих суждение всё основательнее и основательнее – настолько, что ни одно слово в противовес не смогло бы произвести никакого эффекта.       Думай, Мэйсон. Ну же.       «…направление, которое вы указали».       Второй день. Двоякое поведение одержимого, интерпретированное Диппером как остаточный контроль демона, его закладка между страниц, его кротовая нора под забором.       «…мне бы понять, что ему просто нужен повод вырваться…»       Демону не нужен был повод. На тот момент нет: он был ослаблен и предпочёл бы выждать, действуя исподволь, но никак не открыто. Проведённая Пайнсом провокация могла бы и не увенчаться успехом, ведь...       «...и я согласился».       — Ты… намеренно, — всё-таки выдохнул Пайнс, расширившимися глазами смотря на ровное лицо одержимого, — выпускал его. Подводил к этому. Считал, что таким образом мне удастся быстрее его ослабить, но...       Горло снова резануло короткой болью и Диппер, замолкнув, опустил глаза к ровному цвету покрывала. Он до зубовного скрежета скалящегося отчаяния не знал, что делать. У необходимых сейчас слов не просто не было силы: они послужат во вред, укрепляя Лиона в его ошибочном, неправильном мнении; и, пожалуй, единственное, что Диппер мог, – это попробовать воззвать к его здравомыслию.       — Послушай. — Пайнс вскинул взгляд и заговорил быстрее. — Это так не работает и не сможет сработать, вообще: в этой игре ты не переиграешь её создателя. Ложь – не стихия его, а детище, и…       Лицо Лиона, несколько мгновений назад отразившее тень усмешки, будто накрыло маской гипсовой лепнины. Глаза чуть сузились, и только там Диппер сумел различить впервые проскользнувший отблеск недовольства – на грани раздражения.       Отчаяние накрепко сплелось с этой новой, неизведанной формой беспомощности: Лион не верил. Ни единому слову.       — …Его необходимо изгнать, — хрипло продолжал Пайнс. — Подумай, прошу, просто рассуди здраво: демону известно всё. На что, куда и почему ты смотришь, о чём думаешь и о чём думать не хочешь. Ты у него на ладони, и никому не ведомо, как долго результат моих действий будет его сдерживать; как и неведомо, когда и каким образом он повернёт твоё намерение против тебя же. — Диппер перевёл дыхание, но не смог отделаться от ощущения, что молодой человек просто позволяет ему как говорить, так и допускать паузы. — Он не даст тебе второго шанса, Лион. Ни тебе, ни Леоноре.       Пайнс не отрывал напряжённого взгляда от одержимого. И напрягся ещё сильнее, когда лепнина гипса сдвинулась и на вновь высокомерно-равнодушном лице промелькнуло какое-то хищное выражение:       — Вы убедительны, падре. Я это сразу подметил. — Он растянул губы в улыбке, которая заставила Пайнса слегка сжать пальцы на покрывале. — Но ваш рот занимается абсолютно не тем, для чего предназначен.       Диппер непонимающе нахмурился.       И только спустя несколько секунд понял.       Это было… грязно. Несправедливость основанного на одной из ошибок Пайнса вывода неприятно прошлась по той части Диппера, которая обрела хоть какой-то опыт подобного направления только в руках Билла, и была светлой, нетронутой, тёплой и мягкой. Мысль, что никто, кроме праведника, не смог бы без сомнений расценить попытку Пайнса вернуть одержимому веру в мир и людей методом поцелуя как жест добродетели, довершила и так мерзкое состояние.       — Я не голоден, — процедил Диппер, исподлобья следя за Лионом. Тот хмыкнул, блеснув глазами. — В твоём намерении оставить демона, пусть и ослабленного, настолько нет смысла, что его полезность можно расценивать только в отрицательном ключе.       — Да неужели? — склонил голову одержимый, щурясь. И тон его был таким, какой можно заметить за человеком, находящим неведение собеседника забавным.       — Именно. Это приведёт к тому, что я описывал не раз, как бы тебе не хотелось верить в обратное.       В почти сардоническом изгибе губ одержимого Диппер отчётливо видел тщетность попыток объяснить настоящее положение вещей. Какими бы правдивыми ни были его слова, каким бы количеством витиеватых строк на сухих страницах отчётов ни подтверждались, в их истинности не было никакого прока тогда, когда сам говорящий в глазах смотрящего однозначно добивался каких-то своих корыстных целей.       — Тебе не нужно истово желать избавления, — продолжал Пайнс, отчаянно цепляясь за веру в силу истины, как за тонкую соломинку. — Но ты не понимаешь, какую власть даёшь демону прямо в руки тем, что, желая обратного, недооцениваешь его. — Диппер коротко вздохнул. — Послезавтра моё место займёт другой экзорцист и начнёт полноценный обряд изгнания, который имеет все шансы завершиться для тебя если не фатально, то…       Пайнс говорил, а сам ощущал, как от сверкнувшего какой-то сдержанной яростью взгляда и сжавшихся в линию губ молодого человека неприятный холодок расползся по плечам и коже рук. Похожее выражение на его лице Пайнс наблюдал тогда, в дверях комнаты, когда Билл достаточно умело успокоил ощерившееся и гиперболизированное волнение брата за благополучие сестры. Но теперь Диппер сомневался, что всё увиденное тогда понял правильно.       — ...Сложно, — еле слышно закончил он.       — Леонора не говорила мне о другом экзорцисте, — медленно произнёс Лион, переведя ставший колючим взгляд за плечо Пайнса. — Это всё меняет. — Он резко вернул направление слегка расширившихся глаз на Диппера. — Всё.       В тот же миг спину обожгло всполохом мурашек. Пайнс ощутил, как дробится на мелкие осколки времени секунда, данная ему на раздумье и оценку, и смог между двумя ударами сердца понять, что сейчас всем своим нутром желает сделать глупое, но так трепетно оберегающее его жизнь подсознание.       Бежать.       Куда угодно, со всех ног.       Диппер даже не попытался шевельнуться.       И оказался абсолютно не готов к тому, что в следующее мгновение что-то невидимое, противоречащее законам физики, резко утянет его вниз за наспех завязанный узел кашне. Пайнс пришёлся головой в аккурат возле скрещённых ног одержимого, утыкаясь лбом в горячую даже сквозь ткань штанов кожу, и не успел выставить ладони.       Сверху послышался шумный выдох.       Диппер, подтащив руки, попытался приподняться.       И не смог.       Этого не может быть.       Нечто неправильное, неестественное давило меж лопаток и не давало хотя бы немного оторваться от покрывала: Пайнс судорожно сокращал мышцы и так напряжённых в упоре плеч, пытался оттолкнуться ногами, но терпел неудачу за неудачей, с абсолютно пустой от шока головой забыв, что означают безрезультатно повторяемые раз за разом действия.       — Не сопротивляйтесь, падре. — Голос Лиона звучал равнодушно, но немного сбивался ставшим тяжёлым дыханием. — Вам же лучше будет.       Диппер сглотнул и усилием воли остановил желание тела обрести контроль над собственным расположением. Это действительно не поможет. Пайнс зажмурился, втягивая воздух сквозь зубы, и давил в себе разрастающееся покалывание нового, приторно-мерзкого и оседающего липкой испариной на спине страха.       «…вы даровали мне прощение за огромное количество испорченных и погубленных нами с сестрой жизней…»       И, возможно, за ещё одну. Авансом. Ведь…       Горячая рука легла на его голову.       — Вы уже поняли, падре, — донеслось сверху ровно и абсолютно холодно, что резко контрастировало с жаром начавших легко перебирать пряди волос пальцами, — зачем мне нужен демон. И зачем мне нужны вы.       Ведь Диппер действительно понял.       Одержимый и не ждал от Пайнса какой-то реакции. Неспешно цеплял его волосы, отстранённо их подёргивая – не сильно, даже как-то ласково: Лион явно что-то обдумывал, дав волю рукам.       Через мгновение он заговорил, и голос его звучал задумчиво:       — Поверните голову, падре. Я хочу чётко и ясно слышать ваши ответы.       Пайнс послушно сменил положение, упираясь теперь виском в прогретую ненормально горячей кожей ткань штанов. Если одержимый желает слышать ответы, то логично, что станет задавать вопросы. И Диппер, кажется, знал, к чему относящиеся.       — Хорошо, — проговорил Лион и зачем-то переместил пальцы к уху, проходясь кончиками по верхней части раковины.       Пайнс поджал губы. Прикосновений к себе он не терпел, – за редким исключением – но, пусть и мог пережить в виду обстоятельств вызываемый ими дискомфорт, конкретно сейчас сокрытый в касаниях Лиона смысл – какой-то вязкий, оседающий тонкой паутиной беспомощности смысл – заставлял волоски на руках встать дыбом.       — Я ведь совсем не стратег, — спокойно начал одержимый, аккуратно убирая непослушные волосы за ухо Диппера, и тот теперь определённо мог сказать, что молодой человек контролирует каждое своё движение. — Мой план казался мне простым и приемлемым. — Лион чуть сильнее дёрнул мягкую прядь. — Вы не должны были так быстро догадаться, падре, но даже это обстоятельство не портит картину так, как появление ещё одного экзорциста.       Спину непрестанно покалывало скользящими волнами мурашек – те как будто роились у позвоночника, разбегаясь к плечам. Пайнс подметил это отстранённо, с усилием сосредоточив мечущийся в смятении клубок мыслей вокруг одного, наиважнейшего сейчас момента.       Осознанное применение демонической силы само по себе подразумевало наличие крепкого симбиоза между одержимым и демоном – как раз это наблюдал Диппер в первый день совместно с остальными яркими, наглядными признаками: искорёженным восприятием и подавленным самосознанием, выражавшимися не только в агрессивном поведении с сестрой, но и в оценке ситуации вообще.       Как бы Лион ни притворялся, сколько бы ни планировал вести свою игру, ослабление демона дало ему шанс трезво взглянуть на происходящее. Трезвее, чем под мороком воли нечисти.       Пайнс почти лихорадочно искал момент, где могла бы выявиться ошибка в этом выводе; рылся в собственной памяти, как в полном разномастных предметов мешке – и не находил. Слова Леоноры об улучшении, изменившееся в положительную сторону поведение одержимого, его искренняя речь об отношении к манипуляциям нечисти и явная, невольно показанная немощность демона сегодня – всё это подтверждало: нечисть действительно ослаблена. Настолько, что обряд изгнания можно начать проводить уже завтра – и без того не особо сильный демон в таком состоянии мало что сможет предпринять из немалого списка типичных ухищрений, призванных хоть как-то послужить одному из отцов лжи на пользу.       Но нынешнее положение вещей заставило бы опешить даже Стэнли, не вносящего такие события, как полностью осознанное использование демонической силы одержимыми в разряд часто встречающихся из-за простого аспекта: это всего лишь средство, не больше. Иллюзия.       Но Лион сейчас представлял собой если не явное, то косвенное опровержение устоявшимся за долгое время понятиям: он не просто осознанно и довольно успешно использовал силу демона. Он осознанно и довольно успешно использовал силу ослабленного демона.       Это невероятно. Настолько, что Дипперу приходилось прикладывать усилия, чтобы связывать наблюдаемое с ранее прочитанным и услышанным от дяди Стэна.       Думай, Мэйсон.       Несмотря на все попытки, Пайнс почти физически ощущал, что заходит не с того края. Стоило поторопиться с размышлениями – Лион молчал уже довольно продолжительное время, не переставая ерошить волосы отгородившегося от этого факта Диппера, и тому становилась всё более очевидной необходимость быстрее сложить разрозненные, порубленные куски в более-менее понятную картину.       Если событие невероятно, то ему всё равно что-то предшествовало. Что-то явилось причиной.       Когда и как Лион понял, что способен применять демоническую силу без непосредственного участия демона?       Думай, Мэйсон. Ну же.       После первого сеанса. Судя по всему, именно тогда в его голове и возник этот сомнительный, совершенно недейственный в перспективе план: удержать демона в себе, а священника, способного его сдерживать – подле себя. Притворством.       Диппер выдохнул на очередной волне щекочущих мурашек от зыбкого, накатывающего на манер грозовой тучи, ощущения вопиющей нелогичности, неправильности происходящего. Что-то было не так настолько, что мешало сложить имеющиеся куски воедино.       Ведь Лион всё же не дурак. Он носил в себе чуждую всему человеческому сущность продолжительное время. Он явно переосмыслил многое, включая ходы демона. Он слышал его, он чувствовал его. Он буквально два дня назад прислушивался к нему. И…       Одержимый издал звук, похожий на удовлетворённое хмыканье. Огладил ухо Пайнса, снова заправляя за него щекочуще мазнувшую по коже прядь. И опустил ладонь Дипперу на голову жестом, в котором Пайнс больше прочувствовал, чем рассмотрел некую схожесть с поощрительным похлопыванием пса между ушами.       Давление со спины исчезло, провожаемое неравномерным покалыванием небольшой вспышки мурашек у позвоночника.       — Падре, вы можете настоять на том, чтобы самому заниматься проведением обряда изгнания? — Вопрос прозвучал сухо, но пальцы, горячие и слегка подрагивающие, как-то до тошноты властно зарылись в волосы.       — Не могу, — хрипло ответил Диппер.       — Надо же, — протянул Лион, и Пайнс отчётливо представил, как тот склоняет голову: звук его голоса еле заметно приблизился. — Но это же совсем не так, падре. Демон многое поведал мне как о вас, так и о вашей семье: ваша фамилия имеет вес в церковных кругах, и не только – вы лукавите, отрицая своё влияние. Я же знаю, падре… Зачем вы лжёте?       Рука в волосах Диппера дрогнула и сжалась, пренеприятно их стягивая. Пайнс краем мысли даже не удивился ненормальной болтливости демона.       — У меня нет сана, — глухо проговорил Диппер. — Я не имею права проводить обряды подобного уровня, будь я хоть сыном Папы Римского.       Лион тихо рассмеялся и, кажется, склонился ещё чуть ниже, переместив цепляющие волосы пальцы к уху:       — Да, я помню. Вы говорили. — Холодность в его тоне настораживающе переплеталась с высокомерной насмешливостью, присущей уверенным в собственной оценке происходящего людям. — Но мы же с вами оба знаем, как это работает, верно? — Снова легко дёрнутая прядь для стиснувшего зубы Диппера ощущалась как издевательство. — Уверен, у вас на руках достаточно способов обойти любые запреты, падре. Ведь положение вашей семьи позволит вам выйти из воды сухим, как её репутация позволяет вам сейчас в очередной раз манипулировать полуправдой. Браво, падре, я в восхищении: и не заметил бы, если бы не знал.       Молодой человек многозначительно замолк, почти вальяжно накручивая прядь у уха на палец; Пайнс даже мысли не допускал открыть рот и попытаться опровергнуть его слова. Потому как он действительно не имел права проводить подобные обряды. А вот дядя Стэн – имел. И Дипперу хватило бы факта ослабленности демона и выражения собственной готовности для того, чтобы Стэнли в свойственной ему манере пренебрёг правилами ради ценнейшего, что, как он считал, необходимо Пайнсу. Опыта.       Диппер мог бы обмануть дядю, заручившись его поддержкой, и даже уговорить его полностью доверить процедуру Пайнсу. Мог бы устроить ход обряда так, как того хотел одержимый – и никто, кроме Лиона, об этом не узнал бы. Но Диппер, скорее, шагнёт с крыши Собора, чем так поступит.       Пальцы высвободили прядь волос, напоследок слабо её потянув. Сверху послышался отчётливый выдох:       — Вряд ли вы «не можете», падре. Вы не хотите, а это, знаете ли, совсем другое. — Лион глубоко вдохнул. — Что ж.       Нога из-под виска Пайнса выскользнула так стремительно, что он не успел вовремя среагировать, нелепо даже для себя уронив голову на покрывало.       — В любом деле важна мотивация, — продолжал одержимый, сдвигаясь к противоположному краю. — Думается мне, вам просто её немного не хватает. Верно, падре?       Наблюдающий за передвижением молодого человека Пайнс напрягся от хлёсткой волны прошедшихся по спине мурашек – предупреждающих, едва ли не знаменующих.       — Вы не оставили мне выбора, — холодно произнёс Лион, усевшись. — Как жаль.       И Диппера вжало в кровать.