Clamor

              — Ты не поможеш-шь ему, Пайнс-с. — Демон двигал губами Лиона как-то неестественно, с усилием, как будто нечистому приходилось контролировать даже такое простое действие, как произношение слов. — Как ты не видиш-шь? Ему не нуж-жна помощь. — Нечисть осклабилась, растягивая прорезь рта слишком широко. — Ему нуж-жна спра-вед-ли-вость.       Диппер отчётливо видел, как пульсирует радужка вокруг зрачков молодого человека; слышал шелестящий звук втягиваемого в его лёгкие воздуха; чувствовал жар, исходящий от тела слишком близко стоящего одержимого, и понимал, какую карту демон пытается разыграть. В изворачивании истины одному из отцов лжи не было равных.        Но это всё, что ему сейчас остаётся.       — Твои проповеди ж-жалки, Пайнс-с, — продолжал демон, рассматривая лицо Диппера с высоты глаз Лиона. — Тебе ли не з-знать, нас-сколько нес-справедлив мир? Вашему богу плевать на вас-с, слушай меня, Пайнс-с, я говорю ис-стину. — Нечисть склонилась чуть ближе. — Он никому не воз-здас-ст по делам его, никого зас-служенно не накаж-жет, не с-свершит правос-судие… Не обманывай мальч-чика, Пайнс-с. — Лицо молодого человека прошила судорога, отозвавшаяся каким-то нелепым движением тела в сторону: качнувшись, демон восстановил равновесие, отчего-то скрежетнув зубами при этом.       — Наказать за с-содеянное с-сможет только он с-сам, ваш бог не пош-шевелит и пальцем ради того, о чём ты говориш-шь, Пайнс-с…       Сказанное демоном несло в себе смысл. Тот, который найдёт одобрение у каждого, кто хоть раз испытал на себе несправедливость устройства мира; и Диппер прекрасно видел эту тонкую нить манипуляции, которую нечистый плёл. Потому ему было что ответить.       Разлепив губы, Пайнс тихо произнёс, не отрывая взгляда от лица Лиона:       — Я ничего не говорил о Боге. — Волна мурашек прошлась от затылка до кончиков пальцев.       Демон не двигался.       Диппер потянулся руками к его плечам.       — Я ничего не говорил о том, что именно он установил это правило и следует ему. — Положив ладони на горячую кожу, Пайнс слегка приподнялся на носках, заглядывая в покрытые сеткой лопнувших сосудов глаза. — Если Бог существует, то он может лишь наблюдать за тем, как причина, — Диппер ощутил судорожный перекат мышц под его пальцами, — рождает следствие.       Мир так несправедлив.       Демон дёрнулся. Мурашки ровным потоком заструились через кожу рук Пайнса; не так, как вчера, – яростно, с отчётливым намерением испепелить и стереть, – а спокойно. Мирно. Завершающе.       Раскаяние ведёт к слабости.       Тело Лиона прошила судорога такой силы, что Дипперу пришлось обхватить его торс обеими руками.       Лион раскаялся. Значит, вина за случившееся действительно являлась дверью для демона. Значит, слова Пайнса цели достигли, раз нечисть явила себя даже в таком ослабленном состоянии.       Мурашки омывали их двоих одним потоком, и Диппер смотрел, смотрел, как в глазах одержимого ежесекундно сменяли друг друга выражения ненависти, боли, страдания и нечеловеческой ярости. Демон скалился, дёргался, стараясь вырваться из кольца рук Пайнса, но делал это слабо, как будто не мог придать мышцам той силы, на которую рассчитывал.       Жертва ведёт к страданиям. Но только тогда, когда её значимость обесценена, когда нет осознания факта равноценности платы выбору. Нечистый потерял и эту нить тоже, иначе не стал бы пытаться поставить под сомнение единственное из сказанного Диппером, что никак не могло найти подтверждения и, следовательно, ещё было подвластно манипуляциям одного из отцов лжи.       Шипение сорвалось с губ нечисти:       —Мно-огие ж-же будут пос-следние пер-рвыми, и пер-рвые пос-следними, Пайнс.       Желание плоти ведёт к греху. Осознание греха ведёт к раскаянию. Раскаяние ведёт к слабости. Чтобы обрубить эту нить вины, следовало преподнести что-то весомее слов. Показать, объясняя, что не всё плотское грешно, но есть полумеры, которые могут быть отнесены к крайностям в виде греха или добродетели только в том случае, когда это кому-нибудь нужно. Что навязанный демоном взгляд нацелен на приумножение вины за то, что обретало грязный оттенок исключительно в виду поверхностного понимания таких простых вещей, как обстоятельства. Для осквернённого насильственным путём понимания устройства мира есть только один способ показать, что этот самый мир не ограничивается жестокостью и испорченностью людей. Показать, что у вины, причиной которой стала похоть, нет шансов против обычной логики противопоставления. Только один, вмещающий в себя все возможные объяснения, способ.       Целомудрием.       И Диппер аккуратно, еле касаясь, приник губами к губам одержимого.       Тело Лиона конвульсивно дёрнулось, затем ещё раз, и ещё; Пайнсу пришлось переместить одну руку на затылок одержимого и буквально вцепиться в его волосы для того, чтобы удержать голову в более-менее ровном положении.       Чтобы не разрывать контакта. Чтобы даже треклятому демону стало понятно, что несправедливость мира – лишь одна его сторона.       Глаза Лиона закатились, мурашки струились вокруг Диппера и напряжённо застывшего тела молодого человека, но Пайнс продолжал держать свои губы на губах одержимого, как символ, как ознаменование того, над чем ни один демон не имел власти.       Мир несправедлив.       Так думает всякий, кому не посчастливилось попасть в беду. Верует он или нет, отрицает или принимает, допускает или же подвергает сомнению наличие Бога – не важно. В сложной жизненной ситуации, когда нет выбора, а груз беспомощности перед обстоятельствами сдавливает грудную клетку, каждый поймает себя на мысли, что было бы совсем неплохо иметь всемогущего Отца, который поможет решить любую проблему. И когда обстоятельства доходят до критической точки, а взгляд наверх становится отчаянным и нужда в помощи приобретает масштаб мольбы, всё, что получит страждущий, – это вину. Раскаяние. Слабость. Муки. Но…       Диппер не хотел думать, что происходило с Лионом. И не мог.       Молодой человек был красив, горд, может, самовлюблён, может, избалован, может даже кое-где жесток – это было понятно по его поведению в первый день их встречи.       Но он не заслуживал втаптывания в грязь и унижения, не заслуживал одного из самых отвратительных для любого осознающего себя существа деяния, не заслуживал попасть в ситуацию, когда оба имеющихся варианта выбора ужасны, а беспомощность пригвождённой к полу булавкой бабочки не может и не смогла ознаменоваться освобождением.       У него была возможность рассудить именно так. И уйти. Убежать. Позвать полицию. Сослаться на чью угодно волю, на Рок, на Провидение, позволить инстинктивному страху за собственную жизнь унести ноги куда-нибудь, где кто-нибудь поможет; кто угодно другой. Полицейский. Охранник.       Бог.       Но он не стал.       И в этом крылось то, ради чего Пайнс сейчас смотрел, не отрываясь, на пробегающую по лицу Лиона рябь; и целовал его так, как друг целует старого друга, как брат – родную сестру, как старик-отец – вернувшегося из далёкого и трудного пути сына, – абсолютно, всеобъемлюще и фундаментально целомудренно.       Лион должен увидеть, что мир состоит не только из падких на красивых молодых людей священников, не только из уродов, пестующих унижение заведомо ограниченного в возможностях выбора человека как «наказание», и не только из людей, которым нет дела до того, каким путём он пойдёт.       Не только из шёпота демона, обещающего всё, что только может прийти на ум сломленному человеку не обозначенной ни на одном ценнике в мире ценой.       Потому как это и была другая сторона баланса.       Неочевидная, не бросающаяся в глаза, показывающая себя спустя время, но так же зависящая от причинно-следственной связи, как и всё, на что человечество может смотреть с точки зрения наблюдателя.       В этом устройстве мира Богу не было места, поскольку беспристрастному механизму баланса по определению не нужен контролёр. В ином же случае это можно было бы назвать… планом. Но даже для Бога такая задача слишком сложна.       Пайнс осознавал верность такого взгляда на мир слишком чётко, чтобы искать ему опровержения: именно о нём говорило шестое чувство на первом сеансе, ему следовало ещё несформированное сознание в самые страшные моменты детства Диппера, именно оно подталкивало к как можно более отстранённому от всеобщего заблуждения взгляду; и надеялся, что ему удалось передать хотя бы часть этого понимания начавшему заваливаться в сторону Лиону.       Поток мурашек схлынул, уже привычно оседая на плечах покалыванием, а Пайнс, стараясь не упустить ни единой детали, поспешил поддержать ставшего вдруг невероятно тяжёлым одержимого. Но не рассчитал силы и, пошатнувшись, опустился коленями на пол вместе с безвольным телом, аккуратно придерживая тому голову.       Ничего похожего на происходящее он не встречал: ни в заметках дяди, ни на пожелтевших отчётах доступных для просмотра обрядов в Ватиканской библиотеке, ни в книгах, которыми Стэнли очень любил заваливать хмурящегося после очередного спора о демонах и Боге Диппера. Но шестое чувство успокаивающе нашёптывало, что всё идёт так, как должно идти.       Сложно не верить тому, что звучит прямо внутри черепа.       Нужно было как-то дотащить Лиона до кровати и, желательно, уложить. Пайнс, сжав губы, приготовился было отмахиваться от подозрительно быстро наваливающейся усталости и уже прикидывал, каким образом ему следует обставить перемещение немаленького, вообще-то, тела в пространстве, как глаза молодого человека резко распахнулись.       Выражение их было… пронизывающим. Изучающим. И от чего-то пустившим лёгкий холодок по коже рук Диппера пониманием, что пришедшие в себя после обморока люди обретают ясность взгляда не сразу.       — Падрэ, — раскрыл рот Лион, смотря снизу вверх на замершего Пайнса. — Что означает фраза: «Многие же будут последние первыми, и первые последними»?       Диппер осторожно поднялся с колен, зачем-то пару раз проведя ладонями по тем областям ткани брюк, которые непосредственно касались пола; движение было нервным и несвойственным Пайнсу исключительно потому, что он отродясь не замечал за собой проявлений педантичности или стремления к опрятности.       — Смирение, — ответил он полу.       Необходимость разъяснить более подробно была очевидна, потому Пайнс тихо продолжил:        — На пути в Иерусалим Иисус и двенадцать апостолов проповедовали Царствие Божие и заповеди Его. — Диппер кинул взгляд на принявшего сидячее положение Лиона. — Каждого, кого встречали и кто слушал их, благодетельствовали словами праведными. — Горло неприятно кольнуло, и Пайнс кашлянул в кулак. — Один из встречных спросил у Иисуса, как получить ему жизнь вечную, на что Сын Божий отвечал, дескать, следуй заповедям, и будет тебе она. — Диппер, подумав, шагнул к сумке. — Вопрошающий же воскликнул на это, что всю жизнь им следует. — Наклонившись, Диппер порылся внутри и достал упаковку таблеток. — Но вместо того, чтобы похвалить, Иисус подметил, что одного тому не хватает… — Вытащив бутылку с водой, Пайнс поставил её на стул. — Продай, говорит, всё имущество своё, а деньги бедным раздай, затем бери крест и следуй за мной; и будет тебе Царствие Божие и жизнь вечная. — Диппер едва не уронил коробку, выковыривая обезболивающее из блистера, и снова кинул взгляд на, казалось, внимательно слушающего одержимого. — Печальным ушёл вопрошающий, потому как был очень богат, а Сын Божий обратился к приближённым своим со словами, мол, трудно имеющим богатство и надеющимся на него войти в Царствие Божие. — Пайнс потянулся к бутылке, закинул таблетку в рот и, быстро открутив крышку, запил. Показавшиеся острыми края обезболивающего ощутимо неприятно прошлись по повреждённой гортани, – Диппер хмыкнул про себя от иронии момента, – но на это было как-то плевать.       Подумав, он повернул голову к Лиону и качнул всё ещё открытой ёмкостью с водой в руках:       — Будешь?       — Пожалуй, — с задержкой кивнул молодой человек, но смотрел почему-то прямо Пайнсу в глаза. Подавив ощущение какого-то иррационального беспокойства, – не связанного с демоном: шестое чувство или мурашки давным-давно обозначили бы его намерение, – Диппер, сделав шаг, слегка склонился, протягивая бутылку одержимому. Тот, всё так же не отрывая от лица Пайнса снова ставшего изучающим взгляда, ёмкость принял, аккуратно вытащив её из пальцев напрягшегося Диппера.       Не задев.       Пайнс внутренне выдохнул.       Значит, он всё-таки понял. Значит, не стал идти на поводу у первого, что приходит на ум взрослому человеку при таком действии, как касание губами губ, потому как на тот момент Диппер вряд ли смог бы дотянуться до лба. И это означает, что надежда Пайнса на то, что Лион отныне не будет уязвим к манипуляциям демона со всех затронутых сегодня сторон, может иметь под собой основания.       Страданий в мире и без нечисти достаточно, и молодой человек обильно испил из их чаши.       Кажется, испытываемое Диппером облегчение отобразилось на его лице: Лион, сделав несколько глотков и отнимая горлышко бутылки от губ, как-то криво усмехнулся, а затем, протянув ёмкость Пайнсу, проговорил:       — Продолжайте.       Диппер, забрав бутылку, помедлил и поставил её на стул, не до конца закрутив крышку:       — Апостолы взволновались, не понимая слов Учителя своего: как, вопрошали они, спастись тогда? И кто спасётся, если каждый дорожит имеющимся у него? — Пайнс наклонился к сумке, возвращая коробку с таблетками обратно, и, разогнувшись, снова посмотрел на Лиона. Тот сидел с лицом человека, который придаёт звучащим словам значение большее, чем они имеют. — Иисус отвечал, что невозможно это для людей, да, но вот для Бога – очень даже, — Диппер удержал себя от закатывания глаз, потому как Сын Божий впихивал прославление Отца своего действительно куда придётся, — на что апостол Пётр осведомился: как же так, вот мы, сказал он, оставили всё и пошли за тобой, спасены ли будем? — Пайнс внезапно ощутил, что стоять и пересказывать сюжет Нового Завета со слов преподавателя – дело довольно утомительное. — На что получил ответ: всякий, кто оставил всё и пошёл за мной, среди гонений уже обрёл больше оставленного во сто крат, и обретёт жизнь вечную. Многие же будут первые последними, и последние первыми, так он сказал.       Диппер подметил тень удивления на лице Лиона:        — Да, всё верно, — поспешил пояснить он. — Иисус имел в виду, что богатство и «первенство» в жизни означает практически стопроцентный шанс попасть в Царствие Божие за вечной жизнью и спасением в последних рядах, или не попасть вообще; отречение же от мирского во имя Евангелие и веры ставит «последнего» в жизни на первое место в этой очереди. — Пайнс вздохнул. — Демон поменял местами слова, но смысл от этого не изменился.       Лион задумчиво закусил губу. Затем, снова как-то странно глянув на Диппера, принялся подниматься с пола, и Пайнс, впервые наблюдающий состояние одержимого непосредственно сразу после демонической активности в его теле, забеспокоился: молодого человека шатало так, что он очевидно не был способен встать на ноги самостоятельно.       — Знаете, падрэ. — Лион поднял глаза на подошедшего Диппера, кривя губы в несколько ироничной улыбке. — А ведь я принадлежу к достаточно известной и богатой семье.       — Это не важно, — серьёзно ответил Пайнс, протягивая левую руку. — Библия поучительна, конечно, но не настолько, чтобы досконально следовать всем её деталям.       Одержимый с мгновение рассматривал протянутую ладонь, а затем, сомкнув пальцы на предплечье не ожидавшего такого крепкого захвата Диппера, поднялся, едва не утянув на себя вовремя перенёсшего вес на ноги Пайнса.       — Обопрись на меня, — выдохнул Диппер, второй рукой придерживая молодого человека и отчего-то желая, чтобы тот отпустил первую как можно быстрее. Адреналина в крови не было, страх не туманил рассудок, и потому тесный контакт вызывал дискомфорт, терпимый при условии небольшой продолжительности.       Лион предложением воспользовался: закинул на плечо Пайнса руку, перенося часть веса на сжавшего губы Диппера, но ногами шевелил исправно, что позволило достаточно быстро пересечь пространство комнаты. Кожа молодого человека была горячей, а ладонью второй руки, обхватывающей рёбра одержимого со спины, Пайнс слишком уж явно ощущал биение его сердца. Гулкое и частое, но размеренное.       — Голова кружится, — сбившимся голосом проговорил Лион, садясь на постель. — Но я не слышу его.       Диппер, тоже слегка запыхавшись, следил за тем, как молодой человек забирается выше, осторожно облокачиваясь на достаточно внушительное изголовье.       — Со вчерашнего вечера не слышал, вообще-то. — Выровняв дыхание, одержимый остановил взгляд серо-голубых глаз на располагающемся у изножья кровати Пайнсе. — Но это ощущение… — Он вздохнул. — Чуждости, оно никуда не исчезло.       — Демон не изгнан, — просто ответил Диппер, понимая, что говорит достаточно очевидные вещи. — Ослаблен, но не изгнан. Нужно избегать… — Пайнс сделал неопределённый жест рукой. — Ситуаций, которые смогут дать ему сил.       — Например? — Лион откинул голову, из-под прикрытых век следя за тем, как Пайнс, потоптавшись, опустился на самый край кровати. Усталость обретала всё более давящую форму.       Диппер слегка сменил положение, отодвинувшись ближе к изножью и поворачиваясь так, чтобы видеть одержимого и не напрягать так сильно мышцы шеи при этом. Вопрос не был таким простым, каким казался.       — В твоём случае, — начал он, — не допускать того, чем демон манипулировал.       Говорить было сложно не только потому, что горло не переставая першило вот уже некоторое время.       — И чем же он манипулировал, падрэ? — Лион, казалось, поторапливал с ответом замолкнувшего на несколько мгновений Пайнса.       — Виной вследствие произошедшего, — немного глухо проговорил Пайнс, нахмурившись и опустив глаза на светлый цвет покрывала. — Виной вследствие похоти. Желанием отомстить.       Поруганной честью и гордостью, бессилием, слабостью… Раскаянием. Диппер не стал этого говорить. И сам не знал, почему.       — Вот как, — задумчиво произнёс молодой человек, с нечитаемым выражением лица рассматривая поднявшего на него взгляд Пайнса. — Знаете, падрэ, а ведь вам удалось донести до меня, что моей прямой вины в этом нет. — Лион как-то вымученно приподнял уголки губ. — Ваши слова звучали убедительно для того, кто ежеминутно задавался вопросом: «А что было бы, если бы я не…», и не находил на него достойного ответа. — Одержимый вздохнул. — И вы правы, демон внутри меня манипулировал этой виной. Но так неявно; я не задумывался, к чему приведёт его влияние даже тогда, когда оставлял отметины на руках сестры в приступах, как мне казалось, обоснованной злости.       Молодой человек поморщился и качнул головой:       — Отец Эррас пытался помочь, но действовал совсем не так, как вы: его молитвы не вызывали ничего кроме моего раздражения и скрежетания смеха демона, который вдоволь насыщался тем, что святоша-старик находит поруганное тело одержимого отродьем Сатаны человека привлекательным. — Лион пристально посмотрел на внимательно слушающего Пайнса. — Но вы, падрэ… — Его взгляд приобрёл какое-то странное выражение, как будто молодой человек до сих пор не мог поверить в то, что собирался сказать. — Вы, даже целуя меня, не подвластны тому, что демон называл похотью. И уж поверьте, я знаю, о чём говорю. — Губы одержимого тронула кривая улыбка.       По коже рук Диппера прошёлся холодок.       — Похоть шла за нами почти всю нашу жизнь, — всё так же криво усмехаясь, продолжил Лион, и выражение его глаз приобрело какой-то тяжёлый оттенок. — Меня и Леонору с юных лет преследуют сальные, жгущие взгляды людей всех полов и всех возрастов, и это человеческое качество мы с ней изучили настолько тщательно, насколько это вообще возможно. — Он развёл руками. — Даже ложь не даёт столько контроля во власть плетущего её, сколько похоть, падрэ. И мы – избалованные, привыкшие к раболепству и отсутствию трудностей в получении всего, чего бы мы ни пожелали, пришли к тому, о чём я хотел бы не думать вообще.       Молодой человек перевёл взгляд куда-то наверх, к потолку, слегка нахмурив светлые брови.       — Это так незаметно получается. Они как будто только и ждут обмана, смотрят в рот и ловят каждое слово, теряются, как личности, превращаясь в вещи, цена которым – всего лишь обещание исполнения несбыточного желания быть рядом с нами, подле нас, нужными нам в самом плотском из меркантильных смыслов.       Лион снова вернул взгляд к лицу Диппера, и, видимо, остался доволен тем, что там увидел, поскольку небольшая морщинка меж его бровей разгладилась.       — Люди перестали иметь ценность. Закономерные последствия всего, что мы творили, потеряли свою важность задолго до того, как безнаказанность развязала нам руки – нам всё простят, потому что так было и так будет; вот, как мы рассуждали. И поплатились за это. Оба. Так, как вы и говорили, падрэ.       Это была очень важная информация.       — И знаете, что?       Пайнс старался никак не выразить постепенно разворачивающееся предчувствие чего-то очень нехорошего в виду понимания, что Леонора скрыла её от Билла намеренно.       — Когда я видел животный ужас в глазах сестры, когда я понял, как именно можно её спасти, вся моя жизнь перед этим моментом показалось мне таким ширпотребом, такой… — Лион поморщился, — подделкой, несуразицей, пустотой, что, позволив группе нелюдей творить со своим телом всё, что им вздумается, я не жалел. Ни капли. Я просто хотел их всех убить. Понимаете? — Взгляд его приобрёл лихорадочный блеск. — Я горел этим желанием, я не мог и не умел добиваться цели путём стараний и усилий, а не манипулированием или ложью. Демон мог позволить исполнить всё, что мне было нужно, при этом не просил ничего взамен, и, согласитесь, как поступит избалованный мальчик из богатой семьи, которому всегда и всё давалось почти даром? — Лион натянуто рассмеялся.       — Не знаю, как вам это удалось, падрэ, но вы донесли до меня суть вещей. Вся моя жизнь – цепь причин одному, заслуженному следствию: внутри меня сидит демон, который имеет власть не только надо мной, но и над моими близкими. Я – своими решениями, своим выбором, своим взглядом на последствия – привёл к этому. Только я, — слегка печально проговорил молодой человек, на мгновение прикрывая глаза.       Если бы Диппер знал об этом раньше.       — Вы говорили, что никто не виноват в причинах принимаемых решений – и тоже были правы; я понял, о чём вы, и это дало мне шанс рассмотреть произошедшее в ином ключе, падрэ. — Голос одержимого неуловимо сменил тембр на более низкий. — И я сейчас непередаваемо сильно жалею, что вы – такой, какой есть, – не появились в моей жизни раньше; в другом месте и при других обстоятельствах, в иных условиях и вследствие иной причины, и не объяснили мне всё сказанное вами до того переломного момента, когда ком последствий моих действий погрёб меня под своим весом.       Пайнс сглотнул, стараясь как-то обуздать назойливую сухость во рту. Слова Лиона пока не выходили за рамки паттерна поведения человека, который действительно осознал мысль, вложенную в речь Диппера, но…       — Вы необыкновенны, падрэ, и я не могу не быть благодарен вам за то, что вы, не веря мне, верите в меня; что вы даровали мне прощение за огромное количество испорченных и погубленных нами с сестрой жизней; что вы не смотрите мне в рот с выражением тошнотворного желания в глазах, и показываете, что остались ещё люди, не подвластные похоти.       Дьявол кроется в деталях.       «Я просто хотел их всех убить».       Диппер вдохнул, собираясь с мыслями. Надежда, что Лион сейчас искренен, превалировала над комком склизкого подозрения о наличии в его словах какого-то изъяна, какого-то незначительного, небольшого фрагмента, который в мгновение ока может сменить вектор смысла его речи на прямо противоположный. Пайнс бы с радостью дал надежде затмить всякое подозрение. Закрыл бы глаза на неоднозначное по своей форме предчувствие. Не обратил бы внимания на то, что Леонора ни словом не обмолвилась о причине произошедшего, которая была ясной, чёткой, и имела корень не в том, что несправедливость мира выразилась слабо сформулированным по весомости аргументов желании нелюдей унизить неугодного им.       — Лион, — тихо начал Пайнс, пристально всматриваясь в какое-то застывшее лицо одержимого. — Скажи, что ты собираешься делать дальше? После того, как избавишься от демона?       Молодой человек удивлённо вскинул брови. Затем нахмурился. А потом, вернув лицу ровное выражение, неторопливо подполз к Дипперу ближе; уселся, скрестив ноги, и подпёр щёку рукой, упираясь локтём в колено:       — Продам всё имущество и раздам бедным, падрэ. — Он дёрнул плечом свободно лежащей на другом колене руки и неожиданно открыто улыбнулся. — И пойду за вами, — со смешком произнёс молодой человек, щурясь. — А если серьёзно, то впредь всеми силами не допущу того, чтобы последствием моих деяний становилась угроза жизни и здоровью как для меня, так и для сестры.       — А что на счёт тех, кто уже представил угрозу для жизни и здоровья как тебя, так и Леоноры? — Пайнсу удалось не выразить в голосе надежду, которая от предыдущего ответа Лиона обрела ещё больше веса.       — Прощу, конечно, — глядя прямо в глаза Диппера, проникновенно проговорил молодой человек. — Их выбор увенчался моим наказанием, так, кажется, вы говорили? И их вины в этом нет.       Мурашки слабо прошлись от спины к плечам Пайнса.       Ему до странного резко захотелось откинуться на мягкий матрас кровати, чтобы дать уставшей от сидения в не очень удобном положении спине немного отдыха. Или оказаться где-нибудь в другом месте, где, быть может, Билл снова сделает для него тот интересный по вкусу растворимый кофе с огромным количеством сливок и рассмеётся от некоторой нелепости действий и слов Диппера: по-доброму и мягко.       Открыто.       Честно.       «Леонора не понимает, это она удерживает меня здесь, она хочет помочь, зовёт экзорцистов, плачет, просит меня поверить в Бога, очистить душу и вообще простить всех этих. Понимаешь, падрэ? Простить. Дура.»       Пайнс протянул руку к собственному лбу и с усилием его потёр, прикрыв глаза и слегка склонив голову.       — Уверен? — тихо спросил он.       Молодой человек молчал. И Диппер, подняв на него взгляд, увидел то, что в момент сжало сердце холодной, склизкой лапой понимания, что он… титанически, фатально и крайне – крайне – глупо ошибся.       В Лионе.       — По-ра-зи-тель-но занятное сочетание наивности и подозрительности, падре. — Одержимый, склонив голову, рассматривал сжавшего губы Диппера с каким-то поверхностным подобием любопытства. И лицо его в общих чертах выражало… скуку. — Но не вам ловить меня на лжи.       Что?       — Интересно, только ли мне довелось увидеть уровень вашей игры, или же у вас целый гарем обманутых вашей невинностью мужчин.       Что.       Пайнс моргнул.       — Я всё думал, почему на вас не работает ничто из того, что обычно приносит результат. — Одержимый говорил это как-то равнодушно, как будто обозначал в предложении вопросительную интонацию исключительно потому, что таковы правила. — Ведь мы же с вами оба знаем, что вы отдаёте дань мужской красоте.                     

Многие же будут последние первыми.