Глава 9
19 августа 2018 г., 21:09
Любовь — это бесконечное прощение, нежный взгляд, вошедший в привычку. Питер Устинов Найти того, кто полюбит тебя без причин, и одарить его этими причинами — вот в чём великое счастье. Роберт Браулт
Литва ушел от Беларуси совершенно опустошенным. Он брел по лесу, в голове невыносимо стучало, сердце больно сжималось в ответ на этот стук, и с каждым шагом эта боль лишь крепла, сильнее напоминая, как жестоко Беларусь избила его. Но Торис продолжал идти, задумавшись, через сколько дней пройдет этот гул, если Беларусь все так же будет кричать на него. Кажется, впервые за всю жизнь Литва спрашивал себя: почему он любит её? «Почему?» — раздавался голос внутри. — «Все это время она лишь снова и снова причиняла тебе боль. Ломала ноги, все пальцы на руках, разбила нос! Унижала, оскорбляла, издевалась ВЕКАМИ! Почему же ты ее любишь? Любая мать умоляла бы держаться как можно дальше от такой, как она! Ни один умный мужчина не согласился бы жениться на этой ужасной женщине! Почему… Почему ты так любишь ее? Она не давала тебе причин для этого. Не беспокоилась о тебе, не говорила, что хочет позаботиться, ни разу не упоминала, что ты хотя бы ей нравишься. И уж тем более никогда не признавалась, что любит тебя. Какой смысл любить ее? Польша прав — однажды она убьет тебя! Только посмотри на свою голову — ты был бы уже мертв, если бы был человеком. Так почему, почему ты любишь ее?» На этом моменте Литва споткнулся и упал, с силой ударившись снежный наст. Трясущимися руками он оттолкнулся от земли и осмотрелся. Он оказался на каком-то кладбище, кажется, давно заброшенном. Литва со стоном растянулся на снегу, голова загудела с удвоенной силой, и больше всего на свете ему захотелось, чтобы этот шум наконец прекратился. Торис заплакал, заплакал от мучительной боли, терзавшей его снаружи и изнутри. Тело его страдало от ударов Беларуси, а в груди все разрывалось на части при мысли, что она так никогда и не ответит ему взаимностью. Ну почему, почему он полюбил эту женщину? Торис медленно сел, обнял себя за колени и зарыдал сильнее. «А ведь тебе действительно не за что любить ее…» — подумал он. — «Я испробовал все, чтобы завоевать ее сердце… Дарил подарки, окружал вниманием, прощал за все… Ничего не сработало. Я так… истощен. Так… устал пытаться. Может… Может, Польша прав… Может, я… С ума сошел из-за этой любви… Может пора перестать пытаться… У меня больше нет никаких сил любить ее… Она лишь причиняла тебе боль… Я будто все это время был слеп, а теперь наконец прозрел… Я больше не должен любить ее… Не должен… Если она не хочет быть моей, я не буду заставлять ее силой. Я должен полюбить кого-то другого, не ее.» Прежде Литва даже не допускал подобных мыслей, но за время совместной жизни с ней и ее жестоким характером, он так устал и изнурился эмоционально, что больше не находил в себе сил бороться за эту любовь. Он понял: он больше не хочет любить Беларусь. Ведь какой в этом смысл? Взгляд Литвы упал на надгробие рядом с едва различимой на нем надписью. «Он любил Бога…и людей, пока не умер». К сожалению, конец строки так истерся от времени, что разобрать его было невозможно, однако даже эти слова потрясли Ториса до глубины души. Если бы он был человеком и умер… Что люди написали бы на его могиле? Возможно, «Он старался изо всех сил и любил, пока не сдался»? Или «Он вынес больше, чем другой смог бы»? А, может, «Он любил до самой смерти»? Литва не хотел, чтобы его запомнили неудачником… Он не желал сдаваться, но любить Беларусь было так больно… Навряд ли он выдержит больше. Неужели может кто-то любить так безусловно? Нет, это невозможно. Как у любого человека, или, скорее даже, у воплощения нации, у Ториса был свой предел, и он его достиг. Ему не справиться больше с этим потоком равнодушия и боли… Литва сидел и думал, как поступить, пока в памяти не всплыл разговор с Польшей много месяцев назад: ничто не заставит его разлюбить от Беларуси. И теперь, когда его чувствам брошен вызов, он так легко опускает руки? Он не хотел отказываться от своей любви, но и любить ее Торис был больше не в состоянии. Литва просидел так довольно долго, не обращая внимания на покалывающие пальцы и замерзшее лицо, и будто совсем забыл о пульсирующей от боли голове и ноющем теле. Его мысли вернулись к строкам на надгробии. Как мог тот человек любить, пока не умер? Он хотел когда-нибудь прекратить любить? За что он любил людей? Литва склонился к камню ближе. «Он любил Бога». Вот что там сказано. Явно не ответ на его вопросы, но все-таки… Жаль, камень не мог поведать обо всех тех трудностях, с которыми, возможно, пришлось столкнуться этому человеку, прежде, чем снова обратился к нему. Надгробие было таким старым, что не сохранило ни имени, ни даже даты его смерти. Однако оно поведало о нем три вещи: он любил Господа и любил людей, и делал это, пока не умер. Если это получилось у простого смертного, то почему у него, Литвы, бессмертного воплощения, не получится? Неужели он не сможет любить кого-то до самого конца? Но должен ли он? Торис потерял счет времени. Руки его окоченели от холода, нос совсем замерз. Он размышлял о своей жизни. На протяжении веков он любил Беларусь просто так, безо всяких причин, любил несмотря ни на что. Но издалека, не видя ее так часто. Теперь он жил вместе с ней, и день и ночь должен был терпеть все ее выходки. Недавно они наконец начали ладить… Пока сегодня ночью она не проснулась от кошмара и бросилась на него с кулаками. Литва вспомнил: она говорила о прошлом… Их прошлом… К несчастью, Литва не мог изменить прошлое. Но эти воспоминания, очевидно, причинили ей огромную боль, и в ответ она причинила боль ему. Литва потер руки, пытаясь согреть свои замерзшие пальцы: разгар зимы все-таки. Снова он вспомнил о надгробии. Торис наконец делал то, чего не делал многие годы: он думал о Боге. Много лет… Много, много, много… МНОГО лет назад он принял христианство. Но на протяжении веков, из-за постоянных войн, слухов о войнах, болезней, проблем с Беларусью, Литва постепенно отошел от Бога. И вот, доведенный до края, эмоционально истощенный и подавленный, после одного только взгляда на чье-то надгробие он снова вспомнил о нем. Если Господь смог помочь простому смертному любить кого-то, то, очевидно, поможет и ему. Поэтому Литва, несмотря на охватившую его неловкость, начал молиться и рассказывать Господу о случившемся, прося у него сил и дальше любить Беларусь. Этот простой разговор почему-то утешал его, и под конец молитвы Литва почувствовал, что сможет это делать. И решил, что так и поступит. Вспомнив о разговоре с Польшей, он твердо вознамерился быть с Беларусью даже после того, что она сделала с ним, ведь такова истинная любовь: любить, несмотря ни на что. Беларусь тем временем спешила к России, надеясь избавиться от контракта прежде, чем тот узнает о произошедшем. Чем ближе был его дом, тем сильнее она начинала переживать: вдруг Россия успел узнать обо всем и теперь заставит ее остаться с Литвой? Добравшись до места, Беларусь изо всех сил стукнула в дверь и шагнула назад, потирая холодные руки. Россия заинтересованно выглянул в окошко. Заметив свою младшую сестренку, он чуть не задохнулся от ужаса и принялся метаться по комнате в поисках места, куда бы спрятаться. Он боялся впускать ее. Все эти месяцы Россия наслаждался жизнью вдали от Беларуси и был вполне себе счастлив, а сегодня его сестра непонятно зачем вернулась. Не придумав ничего иного, он затаился за дверью, наивно полагая, что Наталья немного постоит и уйдет. Но Беларусь была достаточно умна, чтобы понять, что он скрывается внутри. Она снова забила кулаком в дверь, горячо требуя: — Братик, впусти меня! Мне нужно спросить кое-что о контракте! — Нет, Беларусь! Я-я-я занят, приходи в другой раз! — ответил Россия, надеясь удержать ее снаружи. — Братик, я замерзла! ВПУСТИ МЕНЯ, ПОКА Я СОВСЕМ НЕ ОБЛЕДЕНЕЛА! — в отчаянии закричала она. Серьезно намереваясь расторгнуть контракт, Беларусь была решительно настроена попасть в дом и проявляла недюжинное упорство. С легким скрипом дверь открылась, и раздался голос России: — Л-ладно… О чем ты хочешь поговорить? Беларусь ворвалась внутрь и бросилась к очагу греться. — Мой брак длился достаточно долго, я хочу, чтобы ты освободил меня от контракта, — заявила она. — Но прошло всего шесть месяцев, а мы договаривались на год, — осторожно заметил Россия, понадеявшись, что она не впадет в ярость от этого заявления и не попытается как-нибудь навредить ему. — Братик, я не хочу больше быть его женой! Между нами слишком много плохих воспоминаний! Пожалуйста, неужели я еще не доказала свою любовь? — отчаянно умоляла Беларусь брата. Россия возразил, все еще держа дистанцию между ними: — Беларусь, ты соглашалась ровно на один год — только половина срока позади. Если бы ты любила меня, то не нарушала соглашение, верно? — он немного успокоился: пока Беларусь не приставала к нему с предложениями брака. Беларусь застонала. Ее брат был прав. — Наталья, Литва тебя как-то обидел? — поинтересовался Россия. Ему явно было любопытно, из-за чего сестра в такой поздний час появилась у порога его дома. — Нет, но много чего произошло за эти века! Когда-то меня заставили жить с ним, я не хочу опять проходить через это! А еще мои земли разделили и отдали ему. Пожалуйста, брат, я достаточно натерпелась от него! — со злостью она вспомнила прошлое, и даже жаркое пламя камина не могло отогнать внезапно охвативший ее холод. — Сестра, мы не должны винить друг друга за то, что делают наши боссы… Да и я, кстати, тебя спрашивал не об этом: я спрашивал, обижал ли тебя как-то Литва за эти шесть месяцев, — настойчиво повторил Россия. Пусть он и старался держаться подальше от Беларуси, она все еще была его маленькой сестрой. При мысли, что кто-то может навредить ей, в России просыпался защитник. Пока он пытался понять причины произошедшего, Наталья задумчиво рассматривала потолок. Она честно пыталась вспомнить, что Литва делал не так, но на ум абсолютно ничего не приходило. — Ну… Нет, — осторожно проговорила Беларусь. — И… Что-то не так сделала ты? — Россия шагнул ближе к ней. Если Литва не виноват, значит, натворила что-то она. Это, кстати, и объяснило бы, почему Беларусь так решительно настроена избавиться от контракта. Россия — само внимание — нетерпеливо ждал ее ответа. — Ну… Да, — виновато призналась она. — Беларусь, что ты сделала? — спросил Россия, медленно растягивая слова — явный признак, что он начинал злиться, напрочь забыв о страхе перед сестрой. Все это время Россия был абсолютно уверен: закон отношений сработает, и Беларусь с Литвой поладят. Догадки от их ссорах, наверняка не единичных и безобидных, не только заставили его переживать, — он же в таком случае навсегда застрянет с сестрой! — но и несколько напрягли. Он ведь старался составить контракт так, чтобы они полюбили друг друга, но даже это не помогло избежать рукоприкладства, и одна только мысль об этом казалась ему безумно раздражающей. — Кхм… Ничего… Хорошего… Я… Ударила его… — выдавила из себя Беларусь, явно не намереваясь больше рассказывать о произошедшем. — И… Он ударил тебя в ответ? — Россия вопросительно изогнул бровь. — Нет… Никогда… И пальцем не тронул… — раздался робкий ответ. Литва никогда не причинил ей боль, просто не смог бы, она, только она издевалась над ним. Если Беларусь продолжит в том же духе, Литва больше не согласится на брак с ней, что полностью разрушит замечательный план России. Обдумав все, он быстро нашел аргумент, наверняка способный убедить Беларусь остаться с мужем. — Беларусь… Ты заставляла страдать этого мужчину, а он все равно хорошо к тебе относился? — повторил он. Беларусь кивнула. Россия окончательно вышел из себя. Литва — один из лучших людей, которых он когда-либо знал, а сестра лишь унижала и измывалась над ним. — Ты все просишь о любви, но даже не знаешь, как она выглядит! — закричал он, удержав в себе желание хорошенько встряхнуть ее за плечи. — Все эти полгода ты только избивала его — ты сама сказала так, — а он все эти полгода проявлял к тебе лишь доброту — ты, опять же, это подтвердила — и ты его до сих пор ненавидишь? ПОЧЕМУ? Почему, если все, что он когда-либо делал — это любил и старался ради тебя? Сестра, я никогда не дам тебе той любви, которую ты так хочешь — ее нет во мне! Куда бы ты ни пошла, люди будут бояться и ненавидеть тебя, ведь ты приносишь им только боль, и при этом еще хочешь быть любимой! Я не могу дать тебе такую любовь! Я забочусь о тебе, это правда, но никогда не смогу полюбить тебя так. Просто не смогу! Думаешь, после стольких лет, кто-нибудь еще полюбит тебя? Правда думаешь? Думаешь, ты заслуживаешь ее после всех тех боли и страха, посеянных тобой в людях? Беларусь отступила назад и опустила глаза. В груди все сжалось от слов России. Брат прав: после всех ее поступков она не заслуживает никакой любви. — Нет… Я… Так не думаю, — едва слышно ответила она. На несколько мгновений повисла тишина. Взгляд России чуть потеплел, голос стал тише. Несмотря ни на что, эта женщина — его сестра, с ней нужно обращаться мягче, пусть она сама и понятия не имеет о мягкости. Он повторил: — Знаешь, что? Там, в твоей жизни, уже есть мужчина: он отчаянно добивается тебя и всегда будет тебе верен. Литва. Он дарил тебе любовь, которую ты так жаждала, но ты продолжаешь его жестко отталкивать. Сестра, я не смогу любить тебя так, но он сможет, и уже любит. Беларусь медленно подняла взгляд и посмотрела в фиолетовые глаза брата. — Он… Правда сможет? — она вздохнула, впервые признав, что Литва на самом деле ее любит. — Сможет, а теперь иди к нему и извинись за все произошедшее, — приказным тоном заявил Россия и указал пальцем на входную дверь. Беларусь молча кивнула и ушла. Хотя она пришла с явным намерением разорвать контракт, ушла она, решив оставить все, как есть. Россия улыбнулся: его план еще может сработать, и сестра наконец влюбится в Литву и оставит его в покое. Наталья шла домой, задумавшись о словах брата. Литва замечательно относился к ней, хотя она абсолютно этого не заслужила. Она никак не могла понять: как он может любить после всего того, что произошло за века? Он спокойно мог дать ей пощечину, глумиться, рассказать обо всем России, но в итоге просто простил ее, обращался с ней так же нежно после случая с носом, что было совершенно непонятно ей. Почему? Почему он так поступал? Это просто безумие: он всегда так добр к ней, когда она только… терпит его в лучшем случае. Сейчас, сегодня, всего несколько часов назад, она избила его, а он просто поцеловал ее и сказал, что любит. Вспомнив о поцелуе, Беларусь покраснела и осторожно провела ледяными подушечками пальцев по губам. Это был их первый поцелуй… И первый романтический поцелуй на ее памяти. Терзаемая мыслями, она зашла в дом, но Литвы там еще не было. Несколько часов Беларусь нетерпеливо дожидалась возвращения мужа. Раздался глухой удар — кажется, Литва споткнулся о порог, — и Наталья тут же бросилась к нему навстречу и, попросив прощения, начала перевязывать рану. Литва, присев на диванчик у камина, безмолвно принимал ее помощь. Так и не проронив ни слова, он грелся у огня. — Литва… Когда ты расскажешь Братику обо всем? — серьезно спросила Беларусь, наконец нарушив молчание. — Я не расскажу, — ответил он. Беларусь широко распахнула глаза. — Ты… Что? — Я ничего не расскажу… Я прощаю тебя, Беларусь, — Литва поднял на нее взгляд. Его зеленые глаза были полны безграничной любви к ней с горькой нотой боли, что испытало его сердце сегодня. Он осторожно взял ее за руку, опустился с дивана на колени перед ней и извинился: — Беларусь, прости мое правительство, моих людей, моих предков за все, что они сделали с тобой, твоим правительством, твоим народом, твоими предками. Я понимаю, как тебе было больно из-за этого, и хочу, чтобы ты знала: я никогда не причиню тебе боль, никогда. Прошу, пожалуйста, прости меня. Беларусь больше не могла этого выносить и зарыдала. Он опять был так добр к ней, когда она совершенно этого не заслуживала. Она бросилась к нему на пол и обняла, зарыдав громче: — Я прощаю тебя! Я ошибалась, ошибалась, обвиняя тебя во всем! Пожалуйста, прости меня! Литва осторожно обнял ее в ответ и прошептал: — Я прощаю тебя, Беларусь. — Наталья, — всхлипывая, поправила она его. — Наталья, или Наташа… Наталья Орловская… Лоринайтис. Пожалуйста, зови меня Наташей. Литва чуть не подавился воздухом. Она разрешила обращаться к ней по имени. Да еще и добровольно использовала его фамилию, признавая тем самым, что они женаты. — Я Торис Лоринайтис, но называй меня просто Торисом, Наташа, — благодарно прошептал он. — Как скажешь, Торис… Я просто хочу, чтобы ты знал: я ужасная женщина и не заслуживаю тебя, — голос Беларуси звучал глухо от пролитых слез. Литва осторожно провел рукой по платиновым волосам Беларуси и ответил: — Нет… Ты не ужасна… У каждого из нас свои недостатки… Если мы можем принять их, то не заслуживаем друг друга, — нежно возразил он. Беларусь крепче прижалась к нему и снова заплакала. В этот день Торис ушел, гонимый самыми мрачными чувствами, в этот день он добровольно вернулся назад, пусть даже у него и были все причины уйти, и в этот день они с Беларусью начали свою жизнь заново.
