О тварях фантастических и не очень

Все люди в чем-то одинаковы, как бы они себя ни называли, какими бы символами ни обозначали свои группировки, чем бы ни убивали друг друга — ножами, пулями или искрами из волшебных палочек. При всех их огромных различиях, общего остается все же намного больше. Ведь когда-то в давние времена, до рождения разума и памяти, когда не было еще ни рас, ни народов — магии у людей не было тоже. Дикая, неуправляемая, безымянная, она существовала в мире, наверно, со времени его возникновения, а может, и до этого была где-то еще… Она зародилась во тьме и жила в ней, в ночи обретая наибольшую силу, и все эти несосчитанные миллионы лет, до нескольких последних тысячелетий, ни одно живое существо не имело власти над ней. Когда извечный мрак ночей впервые начали разгонять рыжие отблески костров в стойбищах и пещерах, древняя магия, до того не обращавшая внимания на очередных беспокойных зверей, заволновалась. На свет костров шли они — те, для кого в примитивном языке первых людей не находилось названия, а в более поздние века просто не осталось воспоминаний. Они были порождением дикой магии, ее частью, ею самой… Они не были смертны, так как никогда не жили, но могли нести смерть тем, кто встал у них на пути. Люди со своими прирученными маленькими солнцами беспокоили древнюю магию, живущую в ночи. С большим солнцем она мало что могла поделать, но мелких в своих владениях терпеть не желала. Но было в мире одно животное, что лучше всех других чуяло любое присутствие магии, любое ее порождение, и своим криком предупреждало сородичей, да и всех остальных, об этой опасности. А безымянные и безликие магические сущности часто отступали при встрече с ними, так отвратительны им были эти звери. Приручая этих животных, люди получали защитников от магии, от неведомого и непонятного ужаса, что подкрадывался из темноты. Защитниками этими были волки, позже ставшие собаками. А через много тысяч лет после этого, когда в жарких землях, называемых теперь «Ближним Востоком», люди впервые начали приручать дикую магию, все яснее чувствуя и понимая ее и уже иногда успешно прося о чем-нибудь, магия сама сделала шаг навстречу людям. В сумерках, на границе своей извечной ночи и враждебного дня, коснулась она небольших зверьков, тихих охотников, что поджидали в зарослях свою мелкую добычу, а потом подкрадывались поближе и настигали стремительным броском. И так же тихо подходили эти зверьки к людям, пробирались в их дома, как тени, и древняя тьма глядела их глазами. Никогда прежде она не подбиралась так близко к людям без цели атаковать их, никогда еще сама не пыталась понять, что они такое. Но теперь ушами зверьков услышала она речь и песни, что понравились ей, их телами почувствовала тепло, что не могло обжечь и не сопровождалось светом. Узнала магия, как во тьме, а не в свете свершается страсть и зарождается новая людская жизнь, почуяла, как в той же тьме — и в ту же тьму — уходит жизнь после своего окончания… И захотела она власти над всем этим, захотела быть в страсти и смерти, в начале и в конце, и исполнила это желание… Люди, нацелившиеся приручить магию, все меньше боялись ее, и сумеречные зверьки-охотники, прозванные кошками, сопровождали первых колдунов, а магия смотрела кошачьими глазами на все, что люди скрывали даже друг от друга. С тех давних пор остаются рядом с человеком собака и кошка. Оба они видят и чуют магию лучше, чем человек, но собака ненавидит ее и все ее порождения, боится их, хотя сама способна внушить им страх и заставить отступить, когда защищает своего хозяина. Кошка же есть порождение магии, но не той, что преследовала человека и желала уничтожить, а той, что уже готова была узнать и полюбить его. Верная жестокая борьба с неведомым злом — и непостоянная, хоть и полезная любовь с загадочной и опасной силой. Оба отношения понятны, оба по-своему справедливы, оба могут спасти, а могут и погубить… И оба, как кошка и собака, не покинут человека до тех пор, пока его род не сгинет с лица земли. Но где же, наконец, в этой картине жизни мое племя? Наш род живет в этом мире намного дольше, чем собаки, кошки и уж тем более люди. Видели мы — в бессчетных наших поколениях — как менялись очертания земель и морей, как рождались и вымирали многие виды существ, о которых теперь ни представления, ни памяти, ни следов не осталось… Помним мы те времена, когда не жило в этом мире ни единого существа, сходного с нынешними. Много тайн могли бы мы открыть людям, в том числе и об иных существах, наделенных разумом и речью, что жили на расплывшихся древних континентах, когда Земля была совсем другой, а потом пропали без следа или ушли прочь… Но люди не поняли бы наших слов, даже если бы когда-нибудь смогли признать нас существами, с которыми можно беседовать. Мы всегда рядом. В любом доме, где кто-нибудь живет, поглядываем из любого угла, даже когда о нашем присутствии никто не подозревает, а когда гаснет свет — можем приблизиться к человеку настолько, чтобы коснуться его. Не бойся, человек, я не смогу навредить тебе, даже если дотронусь или пройдусь по твоей руке или ноге. Моим челюстям не ранить твою кожу. Хотя, может быть, ты слышал страшные истории про то, что мы пожираем людских детей, когда обезумеем от голода… Если даже это и так, то мы не рады таким деяниям. Нам нравится еда повкуснее и помягче, та же, какую ешь ты сам. Будь спокоен в своем теплом доме, нет от меня и моих собратьев опасности ни тебе, ни твоим родным. Опасностей для тебя хватит от твоих же сородичей. От магии, что подчиняется немногим из вас, от науки, что готовится победить магию, от тех сил, что эта наука уже выпускает в мир. Эти силы когда-нибудь не пожелают подчиняться людям, так же, как магия в самой глубокой древности. Они сметут человечество с лица земли, погубят и всех зверей, что служат и помогают людям… Мы уже видели подобное — и что с того, что увидим еще раз? Не станет когда-нибудь людей, к которым мы привыкли, теплых домов и вкусной еды. Но мы — останемся. Как оставались всегда, пережив тех, кто жил в прежние времена в этом мире. Я — сам, отдельный — обитал в универмаге Гинзберга Делоне. Мы с братьями знали наизусть все товары, все помещения, каждую полку на огромных складах, каждого продавца, рабочего и конторщика, каждую страницу каждой счетной книги… Мы видели каждую несуществующую трату, включенную в общие списки расходов, каждую единицу списанного товара, утащенную домой в чьей-нибудь сумке, каждое расхождение в цифрах, случайное или намеренное… Доводилось нам видеть насилие, свершенное в темном чулане со швабрами, слышать потом полный отчаяния задавленный плач — а иногда плакавшая не являлась на службу на следующий день, да и вовсе больше никогда. Магию мы тоже наблюдали. На нас не накладывают чары забвения, так что мы свободно помним все, что видели. Бывало, какая-нибудь молодая волшебница, не удержавшись, манящими чарами утягивала из дальнего угла полки приглянувшиеся модные туфельки, на которые не хватало денег, а потом изменяла память служащему магазина, случайно ставшему свидетелем воровства. Случалось, колдун в потертой одежде, воровато приблизившись к заднему входу, находил вынесенные со склада продукты, признанные негодными, и щелчком пальцев восстанавливал их, затем, набив сумку или рюкзак, так же воровато удалялся, а сотрудники универмага лишь потихоньку радовались, что меньше порченого товара придется вывозить. Крылатый птицезмей, слопавший многих из нас, не был после этих случаев такой уж неожиданностью. В конце концов, смерть стережет каждого и на каждом шагу, так что нет большой разницы, растоптанным быть, отравленным, утопленным или съеденным… Мне повезло уцелеть во время первого его нападения, затаиться, пока тварь не уселась под потолком и не уснула. Забавно было копаться в мягкой шерсти пришедшей следом прозрачной обезьяны, а после удалось неплохо поужинать частью тех конфеток, что мохнатый натаскал для своего пернатого друга. Мне казалось, что жизнь снова входит в нормальное русло, что скоро эта страшная ночь закончится, придут продавцы, уборщики, охранники, обезьяна спрячется, а птицезмея, если не выгонят, могут оставить в качестве рекламного питомца, для привлечения любопытных покупателей, будут хорошо кормить, и тогда ему не придется есть всякую мелочь вроде нас… Однако у судьбы и у злоумышленников, под покровом ночи пробравшихся в магазин, были совсем другие планы. Они раздразнили животных, за минуту ухитрились разнести половину торгового зала, орали что-то про чемодан и чайник, а потом… Потом была краткая погоня, падение на пол жирной туши, загребущая потная лапа и победный вопль, потом придавленная испуганная тишина… — Таракана — в чайник! И свет этого мира померк для меня. *** — Лита… — бормотал во сне Ньют Саламандер, ворочаясь и окончательно запутываясь в старом штопаном покрывале. — Нет, не надо сковородкой… Я не виноват… «Да, надо бы попробовать нашептать ему сны поспокойнее», — подумал, сидя у магозоолога на голове, недогрызенный оккамием таракан. И пошевелил слегка помятыми усиками.