Палочник

Понимаешь, отцовство как любой талант даётся всем разным людям далеко не в равной степени

Синдзи тянется по направлению к дому. Где-то над ним, в своей наивысшей точке, застыло солнце, оно так больно слепит глаза, если рискуешь смотреть на него. Но Синдзи не смотрит. Голова так сильно отяжелела, сейчас ему просто кажется, что он физически не способен смотреть куда-то, кроме пыльной дороги перед ним. А впереди небоскрёбы тянутся ввысь и так храбро отражают ультрафиолетовые жала. Глазам больно, даже если мазнуть взглядом по этому стеклянному городу, отражающему ядовитый свет. Синдзи и так сейчас словно хуже некуда, за мыслями в голове начинают отказывать ноги, поэтому идти становится труднее. И он всё равно максимально прибавляет громкость. Ритм бьёт в затылке, пульсирует в артерии. Ещё двадцать минут, и он будет дома. Он поднимается по ступенькам, и они прогибаются под ним. Он всё ещё в наушниках, он не слышит скрипа, зато ощущает, как под его тяжестью деформируется древесина. «Как его спина. Так же гибко», — он успевает подумать, пока не давится дыханьем. И день сегодня сумасшедший, и он сегодня сумасшедший, и мысли в его голове. Он просто умер под солнцем. Ему очень жарко. Он просто устал уже. А теперь его окутывает вязкая тишина на мгновение; наушники болтаются в руке, и один из них бьётся о пол как-то неритмично и потерянно. С осознанием этого звука Синдзи начинает слышать и остальные. Прежде всего он слышит, что дома один. Он просто произносит это у себя в голове и заваливается вправо. Ему не за что хвататься, а ещё рядом нет никого, и на голове сразу же взбухает что-то странное, вязкая жидкость течёт по всему лицу прямо в губы. Синдзи хочется пить, но своя кровь ужасна на вкус. Ему всё равно не хватает сил, чтобы встать, его голова готова взорваться, и Синдзи слышит отголоски песни в отброшенных наушниках. Не тишина, но в ушах звенит, и в глазах отдаётся болью, самой настоящей. Он лежит так ещё немного, а потом опирается на стену и вваливается в комнату. На стене остаются разводы, на полу остаются наушники. Плеер разряжается, и кроме хлопанья пыльных штор ничего больше не слышно. Синдзи не хватает сил, чтобы пройти в ванную и смыть с себя начавшуюся сворачиваться кровь. А ещё он не знает, насколько сильно распорол кожу. Аптечки дома всё равно нет, даже спирта. Тем более спирта. Наверное, Синдзи просто заболел. Он всё-таки отдыхает на кровати до тех пор, пока часы на тумбочке не показывают ему 16:23. А потом ему приходится вскакивать и быстро подбирать наушники с пола в прихожей и искать, всё же, спирт. Бежать по улице с рассечённой головой странно. А ещё он думает о том, что солнце тогда его точно сожжёт, и он просто не успеет. Видимо, ему и правда очень плохо, потому что впервые в жизни он не успевает и слышит, как дерево стонет под чьим-то напором, как открывается дверь, самое главное, он слышит пьяные вздохи и короткое проклятие на низких тонах. Да, наверное, он действительно умирает, только он бежит от этих преследующих шагов и выпрыгивает в окно. Надо же так неудачно приземлиться! Однако он даже не хромает, пока скрывается за углом и теперь направляется к настоящему дому. Он правда не оборачивается на тёмный силуэт в его окне, ему теперь снова на всё это наплевать. Он думает о гибкой спине и даже не отбрасывает эти сумасшедшие мысли. Списывать всё на ультрафиолет нет смысла, и так понятно, что он свихнулся на всём, на нём. Теперь под тенью крыш и крон деревьев он идёт так быстро, насколько вообще способен в таком состоянии. Как же ему повезло, что на улице кроме него нет сумасшедших. Солнце высматривает его сквозь крыши и просветы в листьях и обжигает голую кожу на шее. Синдзи кажется, что порез вскипает время от времени, только всё настолько плохо, что ему всё равно. На губах металлический привкус, щека склизкая, и ресницы слиплись. Наверное, он ужасен. Это уже через минуту не важно, потому что Синдзи только что прошёл семь кругов ада, и дверь дома напротив в спешке открывается. В голове снова отдаётся торопливый скрип не успевающих звучать ступенек, только в этот раз к нему бегут навстречу. Он выходит из-под дерева, и солнце хватается кипящими руками за его волосы и обжигает рану. Куда может быть хуже для просто ненормального, но он ещё раз не чувствует ног. Только в этот раз его подхватывают. Он утыкается носом в бледную шею и жадно вдыхает сладкий запах, словно он спит в цветах. Только, на самом деле, если сейчас разомкнуть губы и мазнуть ими по ключице, на вкус эта кожа солёная и горькая. Горькая, как и пыльца цветка, если попробовать. Так обманчиво. Синдзи мычит ему в шею, пока чувствует, как горячий язык слизывает липкость с его щек. Какие же они двое просто психи. Солнце всё так же печёт ему голову и сжигает волосы и последние остатки здравого смысла. Когда становится всё равно даже на убивающий свет, Синдзи трётся макушкой о его грудь. Он всё ещё не произнес ни одного внятного слова, но его понимают и накрывают волосы сверху руками, поглаживают. Щека теперь не липкая, а влажная. Как же так, ведь его кровь просто отвратительная! Видимо, он так не считает. Они стоят, как сумасшедшие, посреди пустой улицы, где-то вдалеке воздух рябит в жарком мареве, и солнце всё ещё палит нещадно. Теперь хочется закрыть воспалённые глаза, и Синдзи закрывает. Плеер разряжен, в голове у него играет песня, и он не думает о том, что они уже пять минут качаются и топчутся на одном месте, повинуясь ритму в его голове. А потом он лениво отсчитывает медленные шаги до ступенек, всё так же вдыхая запах чужой кожи. Он ощущает, как другие ступени прогибаются по ними, как тень накрывает его, и как ему становится слишком спокойно. В этом доме и тишина другая, и запах совершенно другой, а главное, здесь есть аптечка со спиртом. В следующие минуты он сквозь зубы еле слышно и даже лениво шипит, когда рану промывают и заклеивают. Когда после этого он ощущает лёгкие губы на коже, он даже лениво улыбается. День за днем всё так одинаково и по-разному. Он всё ещё зачем-то приходит к дому формальному, чтобы сбежать до прихода отца в дом настоящий. Здесь его всегда ждёт Каору, здесь Синдзи заново учится жить каждый раз. Только ему ничего не поможет, и он не перестанет относиться к боли, как к явлению совершенно будничному. Правда, боль стала до смешного будничной. Он мог бы предотвращать её появление практически всегда, но он не может сказать, так ли сильно хочет. Стало привычным. Дома у Каору так же жарко, только по полу, крадучись, ползает сквозняк. Поэтому следующие несколько часов они лежат на полу, пока прохлада окутывает их босые ступни. Так — очень хорошо. Синдзи перебирает бледные пальцы у себя на животе, пока Каору размеренно дышит ему в спину. Так — очень хорошо. Каждый день усталость настигает с поразительной скоростью, и Синдзи не уверен, что она вообще покидает его когда-нибудь. Он ненавидит такие душные кабинеты в высокой школе, вид желтеющего неба из окна. Он смотрит в пыль у себя под ногами, а не на отражение лучей в стёклах впереди, когда идёт в ад. Он просто зависим от прохладных пальцев, дыхания и прохладного пола, он до последней нервной клетки больной. Когда он с Каору и видит на мгновение их со стороны, он думает о том, что они оба ненормальные. Так — очень хорошо.