Палочник

За окном валит снег, валит с его плечей, шапки, шарфа, пальто прямо на пол. Пока Синдзи добирается до чуть тёплой батареи, он оставляет за собой следы из мелких снежных стремительно тающих комочков. Он расправляет на батарее шапку и шарф, бросает пальто на стул рядом и наступает в одно мокрое пятно, в маленькую лужицу. Он безнадёжно тормозит, не сразу соображает, что носки промокли, стоит так ещё немного, а потом почему-то идёт обратно и не обходит мокрые пятна. У него в голове навязчиво мелькает закрой окно быстрее, навязчиво хлопает рама в комнате, навязчиво ветер почему-то заносит мокрые хлопья навязчивого снега в комнату. Поэтому он как-то слишком тормозит и не может ускорить шаг, хотя в своей голове он представляет, будто движется быстрее. На самом деле всё вокруг какое-то такое вязкое. И воздух как будто не прозрачен. И дышать как будто трудно, хоть ветер гуляет по комнате. Только когда он поднимает взгляд на окно, до него доходит, что всё это время оно было закрыто. (Он болеет, наверное.) Ему уже совсем нечем дышать, он давится воздухом, как давился бы водой, утопая, поэтому теперь он смотрит, как его рука почему-то медленнее, чем он хочет, двигает раму и открывает её. Холод тут же врывается в комнату. Синдзи понимает, что сегодня действительно нет никакого ветра. Просто с неба падает снег, сбившись по пути к земле в хлопья, просто его одежда промокла под падающим небом, просто он слишком долго шёл и намочил пол в своей квартире. На него смотрит небо — грязное, неживое, отражающее свет фонарей. Просто притворяется водой, отражая мирскую грязь. На самом деле вода живее, чем то, что смотрит на него сейчас. А смотреть на это тяжело. С первым вдохом холода с улицы мысли у него в голове успокаиваются. Со вторым вдохом тело Синдзи охлаждается, и он чувствует, как становится легче. С третьим вдохом его лёгкие начинают замерзать и покрываться льдом, поэтому он закрывает окно и штору до половины. Обманчивый шлейф свежести скоро покидает комнату; Синдзи почему-то бессильным падает в уже кем-то смятую кровать и вспоминает про пол и промокшие ноги. И сил у него почему-то нет, но он всё равно встаёт и идёт в ванную. Он слышит шлепки босых мокрых ног по полу, морщится от воды под ним, видит себя в отражении напротив и вспоминает картинку из учебника неизвестноскольколетней давности — что-то напоминающее примата с руками до выпирающих колен и горбатой спиной. Всё не так страшно, просто он болеет, видимо. Нужно нормально отдохнуть, только он не может почему-то. Он совсем разучился засыпать. Он спасения в принципе не ждёт, он думает, что некому и незачем, хотя где-то в глубине своей отупевшей усталости он молится изо дня в день заберите так трудно пожалуйста заберите. Откуда и куда — это не важно почти. Поэтому когда Каору напоминает о себе почему-то навязчивой трелью, Синдзи позволяет себе удивиться. Он лежит на кем-то смятой кровати, почему-то сейчас вспоминает, кому отдавал ключи своей квартиры на День рождения, улыбается в простыню и берёт трубку. Ты где? Слушай, прямо сейчас я могу забрать тебя, и мы пойдём на лучшее в мире кино, но это если ты не лежишь сейчас бревном. …Ты же не лежишь? Я зайду за тобой. Буду через три минуты! Давай, я уже вижу твоё тёмное окно. Я надеюсь, ты всё-таки не лежишь, брёвнышко. Стрелка часов рассерженно стремится к отметке одиннадцать, ночное небо играет в зеркало, Синдзи встаёт с кровати и ощущает головокружение, пока ищет новую пару носков. Он выходит из дома через три минуты, вспоминает, что почему-то оставил ключи в двери, и носки на нём друг на друга ничем не похожи. Он, очевидно, совсем спятил, потому что ему всё равно и на замок, и на носки. На замок особенно. Он прикрывает глаза с облегчением, когда его слегка приобнимают, когда поправляют шапку на затылке и что-то шепчут в ухо по дороге, когда его почти бегом тянут куда-то вперёд, где снег падает стеной, и впереди почти совсем ничего не видно. Пальто на нем всё ещё влажное, шапка и шарф тем более. Каору спрашивает его где ты столько мотался, Синдзи ему ничего не может ответить, поэтому просто улыбается как-то вымученно и натянуто, ускоряя шаг. Улыбка на лице напротив немного гаснет, хватка на руке Синдзи немного усиливается, идти быстрее становится немного легче, и даже дышать легче. В голове у него неожиданно пусто, там даже не гуляет ветер, он слышит словно через ткань скрип снега под ногами и шумное дыхание, своё и чужое. Его глазам тяжело на всё это смотреть, им очень хочется закрыться, только это рискованно, когда в любой момент можно просто оступиться. Они опаздывают на пятнадцать минут, а может больше. Каору расстроенно вздыхает, ёрзая в кресле. И он уже сейчас почти сосредоточен, потому что деньги на билет, наверное, стоят того, чтобы хоть что-то понять в фильме. Только ему и сейчас что-то мешает; он меняет ноги, он шевелит руками и шелестит курткой. Его бы обязательно кто-то треснул, это мог бы быть даже Синдзи, только ему почти всё равно и слишком сильно хочется совсем не двигаться. Они почему-то сидят на парных местах дальше всех в почти пустом зале. Синдзи прикрывает глаза на секунду и вспоминает, как Каору на кассе доказывал, что им двоим есть восемнадцать уже давно, вспоминает на его щеках еле заметный румянец, всё же, от холода, наверное. Когда им продают билеты, Каору снова почти бегом ведёт его в зал и оправдывается, кажется — зал маленький, экран большой, на дальнем ряду комфортнее. Ну да, наверное. Синдзи весь вечер совершенно не может думать о чём-то, он совершенно точно болеет чем-то. Но сейчас в тёмном зале его веки закрываются. Он засыпает на плече у Каору совершенно без лишних мыслей, и, наверное, это будет за последний месяц самый короткий и самый здоровый его сон. Каору его не разбудит потому что. Потому что он вздохнёт ещё раз с облегчением и просидит до самого конца титров. Места для поцелуев всё-таки намного удобнее, нужно запомнить. Синдзи зевает прямо на выходе, его почти ударяет дверью, и, если бы его не потянули за руку, голова болела бы сильнее. Снегопад немного успокоился за пару часов, они идут домой медленно, увязают в снегу каждые два метра. Город какой-то аномальный, и небо тоже аномальное. Стрелка часов давно перегнала отметку двенадцать, а небо серое и светится откуда-то совсем ненормальным грязным светом. Ночи какие-то аномальные тоже. Каору поцеловал бы побледневшие щёки сейчас, заиндевевшие ресницы и сонные глаза, только вид у Синдзи тоже будто аномальный, вписывается. И это как-то не очень нормально. Ему давно не восемнадцать, а он так похож на ребёнка. Если бы не Каору, пропал бы давно. Они оба в этом как-то неколебимо уверены. Синдзи провожает взглядом фонари, нависшие над дорогой, думает, что сбил бы их все, перерубил бы, как деревья рубят. Небо тогда, может, показывало бы самые близкие звёзды, хоть иногда оно казалось бы живым. Синдзи думает если играешь в зеркало, тогда хотя бы отражай фонари, было бы правдивее. Его никто не слышит, конечно же. Услышали бы — он бы спал под капельницей в больнице, может даже специального назначения. А Каору не врач, кстати, и, может, жаль. Так он уже слишком много подобных мыслей выслушал. Может, Синдзи ненормальный, но Каору всегда как-то легко его понимал и принимал фальшивое небо как истину. Ему потому что так и самому кажется. Кстати, фильм был про палочника. Такое существо-притворщик, палка, только живая. И Синдзи тоже притворщик, наверное. Не человек же, наверное, устал притворяться. И Каору тоже. Легко ощущать себя притворщиком, когда тот, кто прочитал твою душу, как книгу — Синдзи Икари. А ещё легче, когда у тебя есть его ключи от квартиры уже целых семь лет. Они как палочники, скрываются среди людей, как свои, как палочник среди веток, и никто не может понять, в чём же подвох. Если только приблизиться, услышать их разговоры — всё станет ясно. Люди-то давно уже не разговаривают о небе, о звёздах, о смысле. Наверное, так трудно быть человеком. Не знаешь, способен ли ты думать вообще. И отличаться от всех своей истинной сущностью — наверное, очень приятная особенность. (Пусть это всё ему только кажется, на самом деле, почему-то он не перестаёт думать обо всём вот так.) Ночью даже машины двигаются бесшумно, поэтому они идут в такой удивительной тишине, хоть небо над ними фальшивое, зато снег настоящий и даже живой, кажется. Кажется, он шагает за ними вслед и подходит к подъезду. Ноги у них до колен мокрые, в ботинки забился снег, Синдзи вспоминает, что ключ выглядывает из замочной скважины и ожидает больше двух часов, никто не гарантирует, что его квартира всё ещё закрыта. И ему всё ещё почти всё равно. Не всё равно только на то, что Каору может неоднозначно отреагировать. На последний этаж ехать не так долго на самом деле. Но сейчас лифт словно сломанный, или это счётчик времени у Синдзи сломанный. В любом случае, они стоят напротив друг друга, и почему-то Каору почти улыбается. Глаза у него такие блестящие, счастливые почти. У Синдзи, наверное, туманные, и в голове у него туман, вязкий, густой и даже не белый. Белые и приятные волосы у Каору, поэтому, пока двери лифта не открываются со скрипом, Синдзи делает три глубоких вздоха, уткнувшись ему куда-то за ухо. С первым к нему почему-то возвращается спокойствие. Со вторым его веки снова становятся будто немного тяжелее, и ему зачем-то нужно улыбнуться. С третьим он вздрагивает, потому что кабина резко шатается и раздвигает скрипящие створы. Лень возвращается в одно мгновение с первым шагом Каору в сторону провала. Из маленького рая на двоих, наверное, провал. Выходить слишком не хочется, поэтому Каору выходит за двоих. Голова Синдзи у него на плече, она совсем не хочет думать. Когда они подходят к двери на неосвещённой площадке, Каору достаёт сначала свою связку, потом врезается в заждавшийся ключ и впервые за вечер ругается сквозь зубы. Потому что эта выходка даже для Синдзи удивительна. Удивительно, но дверь оказывается закрытой. Синдзи зажмуривается сильнее и получает лёгкий подзатыльник, а потом Каору смеётся и открывает дверь. — Это ведь ты не заправил постель сегодня. — Тебя не было с утра, мне было одиноко и скучно. — Ты действительно мог просто расправить одеяло. Синдзи расправляет одеяло и раскидывает подушки так уютно-небрежно, их там много, больших и маленьких. А потом ему хватает сил ещё на то, чтобы сбросить одежду и влезть во что-то тёмное, с длинными растянутыми рукавами, что-то прикрывающее бёдра, что-то с широким растянутым воротом. Ему больше ни на что сил не хватает, поэтому он падает на кровать и зарывается в подушки. Рукава до локтей за него заворачивает Каору, и Синдзи смотрит на него из подушки одним глазом. — Что ты делаешь? — Так тебе больше идет, брёвнышко. Каору улыбается. На него из подушки смотрит чуть прищуренный глаз. Синдзи улыбается в подушку. Каору недолго стоит у шкафа, гремит дверками и возвращается в домашнем свитере. Дома у Синдзи влажно, пол отчего-то мокрый, босые ноги ускоренно шлёпают к кровати, и та прогибается под весом ещё одного тела. Плед у Синдзи один, им сейчас полностью укрывается Каору, хитро смотрит оттуда в прищуренный глаз напротив. Скоро Синдзи станет холодно. Сейчас он лежит с притянутыми коленками у стены, зато через три минуты он придвинется и сам укроет двоих этим пледом, которому сегодня ровно семь лет. Каору запутывается ногами в других ногах, утыкается носом в шею и дышит туда, слыша тихие смешки в ответ. Его домашний палочник-притворщик в тёмном растянутом свитере. Чёрный ему слишком идет, кстати. Синдзи слишком красивый и так похож на человека. Поэтому Каору заворачивает рукава до локтей. Так ему всегда больше нравилось. Вообще от вида голых ног и предплечий, выглядывающих из тёмной ткани, Каору всегда хотелось остановить время и смотреть. Как на экспонат в музее, как на застывшую изящную ветку. Только здесь лучше в миллионы, здесь этот нереальный живой Синдзи, совершенно особенный. Летом их городское небо тоже играет в отражения и копирует редкие фонари, которые почему-то держатся и не гаснут в полупустом городе. Поэтому палочники прячутся в траве и смотрят на звёзды далеко отсюда в компании других сломанных веток деревьев, такие незаметные. Небо за городом не притворяется, и для них оно играет с настоящими звёздами, близкими и далекими. На Синдзи сейчас всё тот же растянутый свитер, фотоаппарат в руках и белые, приятные волосы Каору на голых коленях. За ними светится палатка, впереди светятся фонари, еле живой город и край фальшивого неба, серый и тусклый.