Игра в четыре руки

      Как оно чаще всего и бывает, все происходит практически случайно. Как обычно в начале урока ЗОТИ я преисполняюсь решимости выбросить из головы всю ту чушь, которая с некоторых пор прочно обосновалась в моей забубенной головушке, и не совать свой нос, куда не следует, почти успокаиваюсь — почти, потому что полностью спокойной рядом с тобой я не бываю никогда — и, насколько это возможно, сосредотачиваюсь на теме занятия. А потом я просто завозилась, собирая вещи, так что когда, перекинув через плечо сумку, собиралась выходить из класса, обнаружила, что в нем уже никого не осталось, кроме меня. И тебя.       Ноги сами понесли меня к твоему столу, и прежде чем я успеваю сообразить, что делаю, я уже слышу свой голос, робко лепечущий:       — Профессор, извините…       Ты отрываешься от стопки пергаментов — очевидно, как раз проверял ученические эссе — и, даже без заметного раздражения в голосе, интересуешься:       — Вы что-то хотели, мисс Смит?       — Да, профессор… Мне нужно с вами поговорить. Это очень важно… Мы не могли бы встретиться после уроков?.. Когда вам будет удобно, — поспешно добавляю я, видя, как напрягается твое лицо.       — А чем вас не устраивает сейчас? — все еще спокойно предлагаешь ты, хотя твои глаза сверлят меня, как два черных буравчика. — Я готов вас выслушать.       — Сейчас не получится, — мой голос звучит почти умоляюще. — К вам сейчас придет следующий класс, да и мне на трансфигурацию бежать надо. Я просто не успею, а это действительно важно, поверьте, пожалуйста.       Я вижу, что все это тебе очень не нравится, но я не вхожу в число тех студентов, с которыми у тебя вечный незатухающий конфликт и от которых ты мог бы ожидать какого-то подвоха. Ко мне ты всегда относился нейтрально: я тихая, незаметная и старательная, для тебя — почти идеальный вариант. В общем, какое-то время ты колеблешься, но, наконец, соглашаешься:       — Хорошо, мисс Смит, жду вас сегодня в восемь в своем кабинете. И советую не опаздывать, поскольку другой возможности сообщить мне вашу чрезвычайно важную информацию у вас не будет, запомните.       — Спасибо, профессор!       Просияв, я как на крыльях вылетаю из класса, а ты вновь склоняешься над пергаментами…

***

      День оборачивается сущим кошмаром. Уже через полчаса я жалею о своей несдержанности. К середине дня я на чем свет стоит кляну собственную глупость и неспособность держать язык за зубами. Чем ближе вечер, тем сильнее нарастает охватившая меня паника: что, во имя всего святого, я тебе скажу? Куда я вляпалась, дура несчастная? К восьми часам у меня уже практически истерика: идти нельзя ни в коем случае, не пойти — совершенно невозможно.       Вот в таком, почти невменяемом, состоянии, ровно в восемь часов вечера я дрожащей рукой стучу в дверь твоего кабинета. Проходит несколько томительных секунд, показавшихся мне вечностью — я уже начинаю робко надеяться, что ты обо мне забыл или у тебя возникли какие-то неотложные дела, и я смогу благополучно отсюда сбежать. Не тут-то было. Щелкает замок, дверь отворяется — ты возвышаешься в дверном проеме, неотвратимый в своей реальности, как сама судьба.       — Добрый вечер, профессор, — голос предательски дрожит.       Окинув меня взглядом с головы до ног и по достоинству оценив явный испуг на моей физиономии, ты едва заметно усмехаешься, отходишь в сторону и делаешь широкий приглашающий жест:       — В пунктуальности вам не откажешь. Проходите, прошу вас.       За все годы учебы я впервые оказываюсь в твоем личном кабинете, и любопытство пересиливает страх. Я осматриваюсь по сторонам — ничего примечательного, ничего мрачного и таинственного, что отвечало бы твоей репутации Ужаса Подземелий: все весьма обыденно, скучно и буднично. Небольшое, почти квадратное помещение, светильники по стенам, в центре — рабочий стол, заваленный книгами и свитками пергамента, вдоль стен — высокие, под потолок, шкафы и стеллажи с книгами, какими-то коробочками, колбами, баночками и жестянками, слева — дверь в соседнюю комнату, очевидно, спальню, в углу — камин, рядом с ним — кресло. Все.       Ты проходишь за свой стол, садишься и жестом указываешь мне на стул, стоящий с ближней к входной двери стороны как раз напротив тебя:       — Присаживайтесь. Так что же такого важного вы намерены мне сообщить?       Голос насмешливый, что ты даже не пытаешься скрыть. Не знаю, что ты себе надумал о цели моего визита, но ты явно не воспринимаешь его всерьез и, похоже, собираешься позабавиться.       Ты ждешь, откинувшись на спинку стула, скрестив руки на груди и слегка склонив голову набок — да уж, поза многообещающая. А я сижу в каком-то метре от тебя, совершенно невпопад думая о том, что это дурачье ничего не понимает: ты совершенно не похож на летучую мышь. Будь ты анимагом, наверняка оборачивался бы вороном или… нет, только вороном. И еще у тебя очень красивые руки…       — Мисс Смит, позвольте вам напомнить, что у нас весьма немного времени, поэтому, если вам есть что сказать, будьте так любезны, говорите.       Похоже, ты начинаешь терять терпение.       — Да, конечно, извините… Просто… В общем…       Я набираю воздуха, как ныряльщик перед прыжком, и бросаюсь в этот омут навстречу всем его чертям.       — Профессор, я знаю, что раньше… давно… вы были Пожирателем смерти… Подождите! Не перебивайте, пожалуйста! Я не об этом… — ты моментально меняешься в лице, и я поскорее продолжаю, чтобы не дать тебе возможности меня остановить.       — Я знаю, что с этим давно покончено, что вы вступили в Орден Феникса, стали шпионом у Пожирателей, добываете сведения для Ордена… — я не выдерживаю и опускаю глаза. — Это очень большой риск… Я знаю, что вам многие не доверяют… Да что там многие, почти все… Я просто хотела вам сказать… Хотела, чтобы вы знали: не все вам не доверяют… и не всем наплевать, живы вы или…       Я не договариваю. Не смея поднять глаз, я встаю и чуть ли не бегом бросаюсь к двери…       — Коллопортус!       От звука твоего голоса по спине пробегает неприятный холодок. Еще не понимая, в чем дело, я с удивлением оборачиваюсь и инстинктивно отшатываюсь, ударившись затылком о запертую твоим заклятием дверь.       Ты выглядишь по-настоящему страшно. Ты уже не сидишь, расслабленно и скептически усмехаясь, а стоишь, нависая над столом, опираясь о столешницу сжатыми в кулаки, побелевшими руками. Лицо белее мела, глаза сверкают, как горящие угли, губы сжаты в тонкую белую линию.       Я никогда не видела тебя в такой ярости: все твои нападки, придирки и издевательства на уроках кажутся сейчас всего лишь детскими забавами.       — Как вы смеете… Кто дал вам право лезть в мою жизнь… — ты говоришь чуть слышно, почти шепотом — лучше бы ты кричал. — Что вы знаете об этом… Глупая девчонка, вы понятия не имеете о том, о чем беретесь судить… Я был о вас лучшего мнения, но, видимо, Гриффиндор — это диагноз… Захотелось поиграть в благородство? Пожалеть несчастного отверженного? А вам не приходило в голову, что объект вашей заботы не нуждается ни в вашей опеке, ни в вашей жалости?!       Я онемела от шока. Я ожидала чего угодно: насмешек, неверия, издевок, — но только не этого, только не этой бешеной испепеляющей ярости.       — Профессор, я не… я не это хотела…       — Вон отсюда… Алохомора!       Я пулей вылетаю из твоего кабинета…