Оцени психа, может, он твой избранный

      На безупречно сервированном столе стоял лучший из парижского фарфора сервиз, белоснежные салфетки возвышались над тарелками фирмы Граньон белыми кораблями. Они были так сильно накрахмалены, что казалось, если сжать одну чуть сильнее, та тут же раскрошится в руках. Столовое серебро было начищено до блеска, а каёмка каждого бокала сверкала тонкой золотой полоской.       — Сдаётся мне, твой мрачный вид должен мне испортить настроение, — сообщил Алоис, изящным жестом расправляя салфетку и тут же ломая хрупкое совершенство. Клод едва заметно сжал губы и слегка улыбнулся.       — Напротив, — ответил Клод, также расправляясь со своим белоснежным полотном. — И у меня нет причин для подобных чувств.       — Как это удобно, — ответил Алоис, ожидая пока сомелье нальёт в его бокал красного полусладкого вина, — не иметь привязанностей и причин для волнений. К этому так быстро привыкаешь.       — Со временем это наскучит, — сообщил Клод, отпивая из своего бокала.       — В чём тебе не откажешь, так это в умении испортить всё веселье, — ответил Алоис, с едва заметным любопытством разглядывая поданное блюдо. — Ломо Сальтадо. Перуанская кухня действительно столь неоднозначна и не изыскана?       — Что заставляет тебя так думать? — спросил Клод.       — Я бы не стал смешивать имбирь с картофелем и уж тем более с рисом.       — Креолы, приложившие свою руку к изначальному рецепту, с тобой не согласились бы. И я склонен считать оригинальный рецепт простоватым, тот вариант, что сейчас перед тобой обладает большей вкусовой ценностью. — Алоис ядовито улыбнулся, приподнимая бровь.       — Безупречная деликатная ремарка. Позвольте спросить — рождаются ли у вас эти милые свидетельства внимания в результате мгновенного проблеска мысли, или вы их придумываете заблаговременно?* — ехидно осведомился Алоис, наблюдая как лицо Клода едва заметно морщится.       — Чужие слова можно ценить, не препарируя их.**       — Но иногда препарирование — единственный выход, — тут же закончил Алоис. — Не ты один здесь читал книжки.       — У тебя в любом случае маловато опыта в подобных спорах.       — А у тебя силы уже не те. Померяемся ещё чем-то? — Клод поперхнулся. — Верно, думаю, нам обоим было бы неловко.       — Не заметил за тобой какой бы то ни было неловкости парой часов ранее.       — Как я люблю в тебе это. Когда через твой пласт равнодушия и отстранённости прорывается вся степень твоей испорченности и опытности, я едва могу мыслить здраво, — ответил Алоис, не разрывая контакта глаз и совершенно неприлично при этом покусывая вилку, наплевав на этикет и приличия.       — Не заметил, — открыто ответил Клод. — По мне твоя здравость несильно страдает, потому что ты ей попросту не обладаешь.       — Быть ненормальным удобнее, — Алоис совершенно не обиделся, он вернулся к своему блюду, ловко орудуя ножом и вилкой. Клод засмотрелся на совершенные тонкие пальчики, вёртко сжимающие столовые приборы. Ещё парой часов назад, эти пальцы касались его. И сам он сжимал их в своей хватке. — Сколько, по-твоему, людей воспримет всерьёз ребёнка? А сколько воспримет всерьёз ребёнка, больного при этом, скажем, шизофренией? Самая большая опасность для человека исходит как раз от тех, кто кажется беспомощным. Таких, как ты, люди сами сторонятся.       — Ты не ребёнок, — тут же ответил Клод.       — Подросток, какая разница. Для всех них я всё равно ребёнок. Мне рассказать тебе, что подумала о нас консьерж, когда ты попросил один номер на двоих с большой двуспальной кроватью?       — Я сам в состоянии прочесть мысли, — ответил Клод и поморщился от воспоминаний. — Молоденькая дура в форменной одежде была уверена, что Клод — богатый извращенец, а при нём несовершеннолетняя, но уже элитная проститутка.       — Надо же как тебя задело, а мне даже польстило.       — Тебе бы польстила любая глупость, пришедшая ей в голову. Не знаю только, что это: мазохизм или неожиданно проснувшийся в тебе циник.       — Думаю, и то и то в равной степени. По мне нет ничего более занимательного, чем подслушивать их мысли. Часто они столь нелестны, что просто удивляешься, как в таком мире люди могут настолько обманывать самих себя и верить во всеобщее благо, или даже Бога.       — Что им ещё остаётся. Самообман — это защита. От мира и от самого себя.       — Что это, по-твоему?       — Что ты имеешь в виду?       — Ты сам? Что это такое? — вдруг серьёзно спросил Алоис. — Если честно, я так и не понял, что это всё-таки такое — душа. Свет? Личность? Бесконечная возможность?       — Это то, из чего состоит человек.       — Но это не он сам. Не его воспоминания, не его близкие, не его радость и не его обиды.       — Нет. Это не весь этот набор человеческого барахла и бессмысленных эмоций, которые почему-то так ценятся людьми, но это то, что, безусловно, может меняться под воздействием всего этого.       — Тогда что это? — Клод отпил из своего бокала и улыбнулся нетерпеливости Транси.       — Скажем так, это то, что люди продают демону, не понимая, что у них на это нет никакого права, хотя бы потому, что не душа им принадлежит, а наоборот.       — Тогда сделка незаконна, — ответил Алоис. — Почему же тогда демон пожирает душу?       — Мера ответственности за содеянное так велика, человек не может оправдаться сам перед собой. Нет никакого закона, который бы запрещал свету, что сидит в людях отправиться туда, откуда он пришёл, кроме одного: собственная вина и осознание греха. Греха не существует, пока о нём не идёт речь, но как только он появляется на языке, он тут же рождается и в уме, и оттуда его уже ничем не вытащишь.       — Люди сами добровольно скармливают себя нам?       — Да, — просто ответил Клод. — В этом вся прелесть. Мы как компания, выпускающая сигареты, мы честно пишем на пачках: вы умрёте от рака лёгких. И за этот рак, мы взимаем плату. Разве человека кто-то заставляет что-то делать?       — Да, — ответил Транси. — Вообще-то группа пиар-менеджеров, выпускающих рекламу и пропагандирующих моду на курение, на его красоту и элитарность, если это не сигареты, а кубинские сигары практически заставляет купить рак лёгких.       — Ну для этого у человека есть мозги. Он может взвесить приоритет красивого курения с соразмерностью цены, которую должно будет уплатить. Проблема в том, что человек оценивает эту возможность как оскорбительную, обидную. Он хочет табак и хочет быть здоровым до конца своих дней, а ещё лучше не умирать. Но на самом деле, дай ему всё то, о чём он так мечтает, и он будет недоволен. Радость и добро появляются в тот момент, когда появляется возможность сравнивать их с горем и злом. Человек сам виноват в том, что несчастен, потому что делает сам себя таковым. Никто не запрещает ему уйти в ту самую идеальную бесконечность покоя, где не нужно ничего объяснять и понимать, где всё, что есть, это идеал.       — Существование в таком случае — это ад, — сказал Алоис. — Потому что оно неизменно несёт в себе страдания.       — Нет, — возразил Клод. — Это развлечение мироздания. Представь себе существо, которое живёт не миллионы и не миллиарды лет и даже не живёт, оно просто есть и было всегда. Чем ему заниматься в таком случае? В какой-то момент внутри него назревает некое желание. И вот это мироздание творит нечто, что называется реальностью. А может и не творит, может, оно просто спит. Никакого зла нет, Алоис, просто потому, что это всего лишь антипод другой крайности. И если зло и причиняется кому-то, то не нам, а мирозданию самим собой, в попытке развлечь себя.       — Но демоны, они не могут уйти туда, куда уходят люди? — спросил Транси, вдруг остро ощутив желание умереть и уйти туда, в тот самый свет, отбросить свою личность, память и всё то, что звалось Алоисом Транси.       — Ты мыслишь как человек. Я тебе говорил, что нет такой силы, которая бы могла помешать живому существу, вернуться к изначальному состоянию. Неважно, каково оно по своей природе. Мы все порождение одного и того же хаоса.       — Тогда, мы можем делать то, что хотим. Развлекать себя, а когда надоест отправиться туда?       — Не думал, что жизнь демона тебе так быстро надоест, — улыбнулся Клод.       — Нет, конечно, нет, — замотал головой Транси.       — Пройдёт ещё немало веков, прежде чем ты ощутишь тоску. И уверен, всё это время будет более чем занимательным, — Клод вдруг замер, смотря прямо перед собой, как будто что-то вспоминая.       — Хочу десерт, — вырвал из задумчивости Клода, Алоис. — Тот самый, что подавали на Титанике. Я слышал от здешних гостей, что тут его чудесно готовят. Мне заказать порцию и для тебя? Конец.