Оцени психа, может, он твой избранный

«Вот и сегодня, к вечеру, в аккурат на самом рабочем месте, невесть с какой причины у Бенедикта внутрях ФЕЛОСОФИЯ засвербила» Кысь. Татьяна Толстая

      Почему-то берег то удалялся, то приближался, а две расплывчатые фигуры, шедшие по пляжу, становились невероятно большими, а потом пропадали вновь. Джим, вытирая глаза и сморкаясь в салфетку, неизвестно как сохранившуюся в джинсах, сощурился. Потом кое-как встал и шатающейся походкой пошёл к морю, ощущая невероятный жар и жажду.       «Лучше бы бутылку воды купил», — подумал он, прежде чем свалиться коленями в обжигающий песок. Душившие слёзы капали в безжизненную почву и тут же испарялись. Два носка чёрных ботинок заставили его на время перестать давиться слезами и с недоумением посмотреть на идиота, решившего прогуляться по пляжу в брендовой обуви. «Ещё лучше», — подумал Джим, поднимая глаза и смотря на брюки. Увидев Клода, он опешил, а потом разрыдался так сильно, что начал икать.       — У тебя жар, — сказал спокойно Фаустус, смотря на Джима с недоверием. — Как ты умудрился? — добавил он, кладя прохладную руку Маккену на лоб.       — Это сон, — сказал Джим, смотря на Клода во все глаза, а потом трогая его лицо. — Я бы остался здесь навсегда. Я ведь могу это сделать?       — Это было бы некстати, — ответил Клод, садясь рядом.       — Я сплю на пляже?       — Это ты мне скажи, где ты спишь. Я ведь твой сон, — протянул Фаустус саркастично.       — Верно, — сказал Маккен, пытаясь вспомнить, как давно он здесь. И почему не заметил, что вокруг никого не было. Джим посмотрел на своё мороженое и увидел, что рядом лежало уже несколько брикетов совсем другого мороженого. — Так только здесь бывает, — сказал он Клоду, кивая на нерастаявшую сладость. Фаустус ничего не сказал.       — Думаешь, здесь лучше?       — Ты ведь не мой Клод, — сказал Джим. Фаустус покачал головой. — Ты то, что я запомнил о тебе. Знаешь, наверно это обо мне говорит, а не о тебе, что я тебя на пляже вот таким представил, — Маккен кивнул на одежду Клода, но тот пожал плечами.       — Мне нормально.       — Откуда ты можешь знать, как тебе? Тебя ведь нет! — сказал Джим, вновь ощущая подкатывающую истерику.       — Но ты хочешь думать, что мне нормально. Это диалог с самим собой. Точнее с подсознанием.       — К чёрту его! Что мне теперь до конца жизни жить ради снов? И думать о том, что ночью я смогу увидеть тебя?       — Это не реальность ужасна, а сон, — сказал Клод. Джим посмотрел на Фаустуса, явно не понимая, к чему он вёл.       — А ты не мог бы… Не знаю, люди ведь умирают во сне? — с надеждой спросил он. — Всякое бывает.       — Ты меня не слушаешь, — сказал Фаустус несколько раздражённо.       — Подсознание, подсознание, — сказал Маккен недовольно. — Ведёшь себя точно так же, как и он.       — Самомнение людей столь велико, что они даже не допускают мысли о том, что подсознание может им не принадлежать.       — Ты сам сказал, что оно моё, то есть ты мой… — ответил Джим, окончательно запутавшись.       — Говоря о том, что оно твоё, я лишь хотел сказать, что это игра в одни ворота. Но я не ограничивал его всего лишь тобой.       — Всего лишь мной? Знаешь, ты сейчас сильно обесценил моё существование. Как и существование любого человека.       — Что у вас есть кроме памяти о прошлом? Забери её у вас, и вы не будете знать, кто вы и что из себя представляете. Это у подсознания вы есть, а не наоборот.       — Да какая разница?! — закричал Джим. — Подсознание, сознание. Какое это имеет значение? У меня тебя нет! Понимаешь? Тебя больше нет! Совсем, нигде. Об этом ты можешь сказать хоть что-то?!       — А я и говорю, — ответил Клод флегматично. — Только ты не слушаешь.       Клод встал, отряхнул свои брюки, и они вновь стали чистыми. Маккен наблюдал за этим с горечью. Даже настоящий Клод никогда не был таким равнодушным.       — Только не говори, что он кончится. Только не сейчас. Я ещё… — Джим вцепился в Фаустуса руками, желая задержать его. — Не хочу просыпаться, не туда! Там плохо. Без тебя там ужасно плохо!       Слёзы заливали лицо, Маккен ничего не видел, он вытирал их, не отцепляясь от Фаустуса. Но слёзы, словно невероятно бурный поток текли и текли, заливали его одежду и уже образовали вокруг них обоих небольшую лужу. Джим затряс головой, вытирая лицо и понял, что это не слёзы, а дождь, который превратил солнечный берег Италии в долину ливня. Клода рядом не оказалось, зато тёмная фигура, закутанная в пальто, в цилиндре, шла прочь, навстречу ветру и косому дождю. У Маккена даже мысли не возникло, что это мог быть не Клод.       — СТОЙ! — закричал он и побежал вслед. Ноги почему-то путались в чём-то, и он никак не мог развить достаточную скорость. — А как же я?! Что мне делать? Фигура, неспешно идущая по небольшой тропинке, стала меньше, а потом исчезла насовсем.       — Клод! — заорал Транси что есть мочи, задыхаясь и хватаясь за горло, голоса не было, он осип. — Клод! — попробовал Алоис ещё раз и вместо собственного крика услышал только шёпот вперемешку с хрипом. Транси зажмурил глаза, пытаясь задержать сновидение и не просыпаться, но реальность, невыносимая, неизбежная, вынуждающая возвращаться раз за разом, заставляющая верить в себя всеми видами отвратительных издевательств, уничтожающая всякую надежду… Господи, как же она…       Додумать свою мысль он не успел, потому что открыл глаза и тут же потянулся к ним. Вытерев слёзы, Алоис приподнялся и оглянулся. «Жив», — подумал Транси, вспомнив о том, кто он. И тут же осознание лавиной обрушилось на него своим невероятно-ошеломительным облегчением. — Клод жив.       Сон, длившийся так долго и мучительно, был всего лишь бредом его измученного сознания, результатом жара. Когда у Транси поднималась температура, ему часто снилось что-то болезненное и страшное. И худшее в этом было только то, что сны в таком случае напоминали собой нескончаемо долгую жизнь. Алоис сел и потянулся к телефону. Набрав номер Клода, он услышал звонок из соседней комнаты, Фаустус работал в кабинете. Клод взял трубку и спросил:       — Ты как?       — Я, значит, лежу тут, погибаю, а ты себе преспокойно бумаги перебираешь? — спросил Транси сильно охрипшим голосом.       — Снова температура? — спросил Фаустус. Алоис услышал звук отодвигаемого кресла.       — Не знаю, не мерил, — Клод отключился, и тут же открылась дверь. Фаустус был в домашней одежде. «Даже волосы не уложил», — подумал Алоис, припоминая, какой день недели сегодня был. По всему выходило, что пятница. В любом случае, если бы не его состояние, они бы оба не встретились друг с другом до самого вечера. Фаустус потрогал его лоб и шею.       — Ты холодный, — сказал он. Алоис потянул Фаустуса на себя, желая не то обнять его, не то повалить на постель.       — Мне приснилось, что ты умер, — сказал он, устало прижимаясь к плечу Клода. — Это было так реалистично… И мы были в чёртовой Италии. Никогда больше туда не поедем, — Фаустус некоторое время молчал, а потом сказал:       — Это потому, что ты там обгорел и провалялся неделю с каким-то кишечным заражением, — сказал Фаустус.       — Да, но умер-то почему-то ты! — сказал обвиняющим тоном Транси, ткнув Фаустуса в грудь. — Не смей так больше делать! — потребовал он.       — Обещаю, — ответил Клод с усмешкой.       — Я серьёзно, — сказал Транси. — И не ходи по Лондону пешком, вдруг какой-нибудь ненормальный с корпоратива поедет и…       — Когда это в Лондоне кто-то носился? — спросил Фаустус, верно разгадав причину смерти во сне Алоиса. — Мы же не в штатах. «И то верно, — подумал Транси. — Здесь никто никуда не торопится. Какой неправдоподобный глупый сон. И я бы ни за что не переехал в Италию. Я же ненавижу солнце».       — Я был таким безалаберным во сне, кажется, я даже не знал, какое белье, с чем стирать, — поделился он, вспоминая сон.       — А ты и так не знаешь.       — А ты знаешь? — спросил Алоис, смотря на Фаустуса. Тот посмотрел на Транси со значением, желая сказать что-то ощутимое и внушительное, но вместо этого вымученно улыбнулся.       — Нет, — признался он. — Я понятия не имею, что и с чем стирать. Этим всегда кто-то занимался.       Алоис хотел обнять Клода, прижать к себе и не отпускать, хотя бы до того момента, пока наваждение сна не исчезнет насовсем. Транси расстегнул пуговицу на джемпере Клода и тут же полез рукой под него, желая помочь снять его. Однако его поползновения были прерваны Фаустусом. Клод перехватил руку Алоиса и тот насуплено посмотрел на него.       — Неужели даже не поцелуешь? — спросил он хитро, но Фаустус не повёлся. Застегнул пуговицу и накрыл Транси одеялом. Алоис же ужом выполз из кокона и уставился на Фаустуса, презрительно сжимая глаза и губы.       — Вот как, — протянул он. — Пойдёшь обратно к своим бумажкам любимым… А я тут лежи в одиночестве, умирай…       Клод устало выдохнул, что делать с ноющим и язвительным Алоисом, было ясно. Если перевести с языка темпераментного истерика, это означало: «Трахни меня, трахни так, чтобы я запомнил, кто тут главный. А если не трахнешь, я сам тебя заебу, но только словесно, и поверь мне, это очень неприятно». Но что было делать с нытиком, у которого всего час назад была температура тридцать девять? Выебешь его с особой жестокостью, а он потом коньки отбросит.       — Двигайся, — сказал он, а сам вышел из спальни и направился к кабинету. Обратно Фаустус вернулся с ноутбуком и бумагами. Алоис послушно освободил ту часть постели, которая принадлежала Клоду, и накрылся одеялом по нос. — Ты похож на человека, который готов лишиться девственности, — сообщил ему Фаустус.       — А я готов, — ответил Транси.       — Только я не буду этим счастливчиком, — иронично предупредил Клод, включая провод ноутбука в розетку.       — Ты что, правда будешь здесь работать? — спросил Алоис, когда Фаустус лёг с ноутбуком и открыл свёрнутые окна с документами. Транси лёг ему на плечо, тупо уставившись в экран с таблицами и цифрами. Его тут же потянуло в сон. Транси посмотрел на сосредоточенный профиль Клода и бесцеремонно снял с него очки.       — Ну что ещё? — нетерпеливо спросил Фаустус.       — Я тебя люблю, — сказал Алоис, серьёзно смотря на Клода. Фаустус замер, не зная, как реагировать. Транси относился к тому типу людей, которые говорят: «я тебя ненавижу», «чтоб ты сдох», «видеть тебя не могу», и он часто говорил это. Но чтобы эта язва вдруг сказал такую чрезмерную слащавость, откровенную банальность, затёртую до дыр, используемую к месту и не очень. Должно было что-то произойти, чтобы Алоису пришли в голову не только сами слова и, но и необходимость сказать их.       — И что ты хочешь, чтобы я ответил на это? — спросил Клод.       — Слова — это по большей части мусор, — сказал Транси. — Ты и сам знаешь, поэтому ты чаще всего отмалчиваешься. Но люди не придумали другого способа, кроме как сказать. Я не могу донести до тебя всю ту ненормальность чувства, которое испытываю к тебе, всю ту одержимость, на которую способен, лишь бы удержать тебя.       — Меня не надо удерживать, — возразил Фаустус.       — Не согласен, — ответил Транси. — Если я не сделаю этого, может произойти всё что угодно.       — Ты опять о сне.       — Я просто хотел, чтобы ты знал, что без тебя я ничего не значу, я даже для себя самого ничего не значу, — Клод смотрел на Алоиса с недоверием и опасением, будто решал, действительно ли Транси серьёзен, или у него опять поднялась температура, и начался бред.       — Алоис…       — Нет, подожди, — сказал Транси, не отдавая очки Клода. — Ты не должен ничего отвечать, потому что это моё чувство, это я его испытываю. Оно не обязано быть взаимным.       — И всё-таки оно взаимно, — небрежно ответил Фаустус, отбирая очки у Алоиса. — Прекрати нести эту чушь, — добавил он чуть раздражённо. — Я и так знаю, как ты на мне помешан.       — Ты не хочешь этого слышать?       — Это странно слышать от тебя.       — Да, наверно, — стушевался Транси. — Вообще-то я всегда считал такие признания идиотскими и думал, что выше этого.       — Разочарован? — спросил Клод, усмехаясь.       — Всё как всегда, в лучших традиция Алоиса Транси.       — Я никому не скажу, что ты бываешь сентиментальным, — пообещал Клод.       — Только попробуй! — тут же сказал Алоис, зло смотря на Фаустуса. Клод, усмехнувшись, вернулся к своим таблицам. Транси лениво смотрел на то, как Клод водил пальцем по тачпаду, заносил какие-то цифры из бумаги, считал, тихо ругался и делал пометки в тех же бумажных листах. Всё это ему было хорошо знакомо. «Дальше только чёрные полосы, — подумал Транси, — потому что белая слишком уж белая и длится давно». Иногда Алоис думал о том, что быть несчастным всю жизнь это как-то привычно и не так паршиво, потому что счастливые пары, в конце концов, настигает неизбежное — смерть партнёра. Рано или поздно, одному из них придётся стоять у гроба второго. И даже если это случится, когда один из них будет невероятно стар, что это за жизнь тогда получится — воспоминание о прошлом и тихие дни в ожидании своего освобождения. А жизнь тем временем будет течь и никому не будет дела до трагедии одного единственного человека. Даже сейчас где-то были люди, потерявшие свои половины и ждущие, каждый день ждущие лишь одного — своего конца. От этого сделалось тоскливо, и Транси с силой сжал руку Фаустуса, вжимаясь в неё лицом. Клод посмотрел на Алоиса, желая спросить, чем вызвано столь сильное проявление эмоций, но Транси уже спал.       — Опять ты, — сказал Алоис, смотря на Фаустуса.       — Снова я, — ответил тот, неуловимо улыбаясь.       — Зачем моему подсознанию мучить меня снами о том, как я потерял Клода?       — Откуда мне знать, — ответил Фаустус. — Я же всего лишь сон.       — Всего лишь? В прошлый раз… — Транси посмотрел на Клода и с удивлением обнаружил, что рядом с ним сидел не Фаустус, а он сам.       — Что в прошлый раз? — хитро спросил второй Джим.       — В прошлый раз ты сказал, что ты — подсознание.       — Я сказал, что всё это делает подсознание, но себя я подсознанием не называл.       — Ты ещё хуже Клода, — ответил Алоис. — На чью рожу я точно не хочу смотреть, так это на свою.       — Не пеняй на зеркало, — посоветовал ему Джим.       — Может мы сами себе в жизни вот такой вот пиздец устраиваем?       — Может быть.        — Зачем нужно это мгновение, которое другие зовут жизнью? — спросил Алоис.       — Да кто его знает, может кто-то бессмертный устал от вечного существования и хочет порадовать себя этим самым мгновением. Ему одиноко, понимаешь?       — Не понимаю, если оно такое бессмертное и всемогущее, не понимаю.       — Жизнь теряет ценность, когда превращается в вечность. Что ценного в том, что было всегда?       — А что хорошего в том, чтобы хоронить своих близких?       — Ничего, но эта боль — это единственное, что заставляет тебя понимать, что такое счастье. Но, в конце концов, уйдёт и она. Не останется ничего. Ни тебя, ни Клода, ни Земли, ни даже вселенной. И плакать по вам будет некому, потому что никого не будет, даже вас самих. Не будет памяти, не будет мыслящих существ, которые могли бы понять потерю. Бесконечное мироздание пребывает даже не в темноте, оно пребывает в ничто. Но оно вновь создаст всё и ты, возможно, встретишь кого-то другого, кто в конечном итоге будет им, а ты сам тоже будешь собой, но не этим собой, другим, потому что ничто не существует дважды. Это будут уже другие люди, неуловимо похожие на вас.       — Это не похоже на утешение.       — Наоборот. Осознание конечности придаёт жизни не только смысл, но и силу для того, чтобы творить с этой жизнью любые глупости, которые только человек может пожелать. А люди тратят существование на то, чтобы соответствовать каким-то нормам, правилам, прячутся от общества, потому что оно не готово их принять и мечтают о времени, когда оно будет способно это сделать. Но оно никогда не будет способно, потому что общество неблагодарная почва, а жизнь у тебя одна. И не будет никакой загробной жизни. Есть только сейчас.       — Ещё есть завтра, — возразил Алоис.       — Нет, у тебя нет никакого завтра. Завтра уже будет принадлежать другому тебе. И откуда тебе знать, что это завтра вообще наступит?       — Не хочу я быть этим мгновением, — сказал вдруг Транси. — Чувствуешь себя муравьём каким-то, таскаешь палочки в норку, а зачем, почему? Главное, другие тебя по количеству палочек этих оценивают. Смотрят, как бы на их не посягнул, а если все, в конце концов, умрут, так какая разница, у кого этого мусора больше?       — Это ты уже у маркетолога спроси, — усмехнулся Джим. — Подсознанию твой мусор физический не интересен.       «И правда, — подумал Алоис. — С чего бы ему было интересно, в каких я штанах сплю, из какой кружки пью, какой модели у меня телефон. Хорошо, хоть кому-то эта ерунда неинтересна, а то ведь жизнь стала ещё невыносимее. Все вот о душе говорить любят, а что это такое душа? Где она лежит и зачем? Они и ведь и не знают. Для них: это гаджет самый важный, самый дорогой, который им Бог подарил. А никакого гаджета нет, потому что самих людей нет. У тех, кто ради новой пластической операции, машины, миллиона подписчиков в инстаграмме, нового флагмана Samsung или iPhone готовы брать кредиты, жить впроголодь и даже продать себя и своих близких, души быть не может. Да и есть ли она у человечества вообще? Душа эта? Если и есть, то не наша она, это мы её». Конец.