Среди обезумевшей толпы

      «На третю колію надходить денний швидкий поїзд Москва-Львів…», — остаток слов-обращения сотрудницы вокзала утонул в гомоне проходящих мимо людей.       Несмотря на то, что недавно открыли новый пункт выхода, там уже воняло грязью и потом, как на всём вокзале. Поэтому Герман не любила его: вечно водились люди разной наружности, которые и создавали своим постоянным пребыванием подобный аромат. Сквозь большие стеклопакеты здания было видно, как заходит солнце. Темнеть начинало чуть раньше привычного летнего режима, поэтому Аню уже клонило в сон. Она ловила глазами расплывчатые блики розовеющего неба и сдерживала улыбку. В последнее время редко случались моменты обычной радости, и, несмотря на антураж, природа умудрялась влюблять в себя, как в первый раз.       Обычный сентябрь две тысячи шестнадцатого года начался для Ани четвёртым курсом. Ей предстоял диплом, мысли о будущем после университета и реальность, от которой все учебные заведения так лихо оберегали. Герман была солидарна с мыслью, что школа, лицей, институт и т.д. формируют у учащегося мнение, будто мир вертится вокруг него. Приходят люди, которые хотят научить или, по крайней мере, способны на это. Появляются единомышленники и приятели, которые преподносят уроки дружбы, доверия и заботы. Опыт формируется сам собой: как жизненный, так и профессиональный. И ничто из этого не застраховывает тебя от разочарования после получения диплома.       «На третий путь приходит дневной скорый поезд Москва-Львов», — сотрудница вокзала повторяла на русском объявление о прибытии красного российского состава соединением двух столиц, и Герман про себя заметила, что на любом из языков объявление звучит одинаково нечётко.       Большие галереи киевского вокзала наполнились встречающими. Их тут перманентно было много: что утром, что вечером. Они, пока без сумок или с очень небольшими поклажами, не толкались и свободно разминались в шестиметровых коридорах, а вот на платформах уже формировалось столпотворение. Герман предпочла бы остаться тут, на втором этаже, не спускаться в самое логово хаоса и беспорядка, но тётя с сестрой могли заблудиться. Примирив свою совесть и инстинкт самосохранения, Аня направилась к лестницам.       Герман не любила толпу и большое скопление людей. Просыпалось нечто мизантропическое в таких ситуациях, и угомонить потом внутреннего цензора было ещё сложнее, чем просто не дать ему проснуться. Она вполне осознанно считала, что лучше руководить толпой, а не быть её частью, поэтому из чисто логических соображений редко когда не задумывалась о том, кому выгодно то или иное происшествие. Спускаясь вместе со всеми на перрон, ей приходила в голову мысль позвонить тёте или сестре и объяснить словами, куда нужно выходить, но, как всегда, “умная мысля приходит опосля”.       Из состава всё ещё выходили люди с огромными торбами, несмотря на то, что по лестнице уже поднималась изрядная часть приезжих. К десятому вагону Герман добралась целой чудом, не иначе: одна пижонистая тётечка чуть не проехалась по ней багажом — с таким видом, словно пропускающая её Аня сама виновата, — а другая задела колено, но даже не извинилась. Платформа не была резиновой, но людям почему-то так не казалось, и они решительно выползали, вытаскивали багаж и стояли, словно статуи. Учитывать чужое неудобство? А зачем? Герман небрежно фыркала, глядя на семьи по пять-шесть человек, которые своим кругом святых занимали две трети ширины платформы, и шла напролом, разбивая уютную консолидирующую атмосферу безо всякого стыда.       Из десятого вагона уже вышли все пассажиры, которым нужно было в Киев, и Аня стала оглядываться по сторонам:       — Ну и где они? — тихо проворчала, доставая телефон.       Созвонившись, Герман узнала, что тётя Наташа вместе с Асей каким-то образом смогли добраться до подземного перехода в противоположной стороне, миновав давку, и направила их в сторону одного из кафе быстрого питания. Параллельно Аня окидывала издалека взглядом толкучку в дверях лестничной клетки на верхние галереи вокзала, откуда только что спустилась. Она подозревала: это не самый лучший вариант пути к точке встречи, хоть и самый ближний, но пробираться к подземным переходам сейчас ещё тяжелее — все торгаши с баулами товаров пользовались этим переходом, поскольку в подземном действуют эскалаторы. Герман подытожила, что оставаться ждать наверху в галерее было самым правильным и безопасным вариантом.       Минут семь хрупкий парень с огромным походным рюкзаком тащился плечом к плечу Ани. Она старалась не замечать странный запах, исходящий от него, и смотрела под ноги на каждую ступеньку, которую преодолевала. На втором пролёте впереди шедшая девушка едва не уронила свой чемодан, оказавшись — как неожиданно — слишком слабой для него, и этот самый хрупкий герой вызвался ей помочь. В результате: из-за достойного мужского поступка и неповоротливости худенькой девушки Герман получила по носу её увесистой дамской сумкой. Незнакомка, конечно, прошелестела извинение, но тупую боль в переносице это не уняло. Зато шедший позади мужчина бесцеремонно стал подталкивать её в поясницу, причитая низким тоном на нерасторопность некоторых девиц. Последние ступени — из преисподней — Аня буквально выстукивала набойками туфель, подавляя желание развернуться и столкнуть, как домино, того самого мужика, а заодно и всех тех, кто топтался позади него, но передумала.       Замерев у поручня стеклопакета галереи, подальше от прибывающего потока приезжих, в попытке отдышаться и успокоиться, Герман установила: сегодня, похоже, люди нацелились либо взбесить её, либо нанести количественные увечья (травмировать), и она не знала, что из этого хуже.       Апофеозом Аниного вечера стала сумка на колёсиках, которая основательно проехалась по ступням и задела успокоившееся колено вновь. Тупая боль в носу отступила, а вот негодование в груди разгорелось с нуля до сотни за секунду.       — А повнимательнее — никак?!       Церемониться с интонацией Герман не стала, выплёвывая слова в спину виновнику не глядя. Мимо проходящие люди внезапно оборачивались, некоторые — отшатывались от испуга и неожиданного вскрика. Можно сказать, что терпение у Ани истекало на вокзале гораздо быстрее, чем в любом другом месте, что, опять-таки, связано с её нелюбовью к толпам людей. Но сегодня всё дело было в ряде сложившихся обстоятельств, которые раскалили нрав девушки до температуры плавления.       Разумеется, владелец багажа виноват не был, просто попался под горячую руку, но крышечка подавленных эмоций уже готовилась к старту. Потом Аню, возможно, замучает чувство вины, но в тот момент — когда ноги ныли, колено странно пульсировало, нос через раз чувствовал аромат не то вокзала, не то вонючих носков — она не собиралась ни о чём жалеть.       Незнакомая мужская руку сжала плечо Герман, и этот тактильный контакт выдернул её из анализа болезненных телесных ощущений.       — Прости, говорю, малыш, я тебя не заметил. Тут такая давка.       Мужчина, чем-то похожий на бомжеватого хиппи, растерянно оборачивался по сторонам, и на его заросшем лице едва проглядывалась виноватая улыбка. Он подхватил свою сумку той рукой, которой держал Аню за плечо, и она вздохнула с облегчением. Ей не нравилось, что незнакомец просто так мог коснуться её: она до сих пор не определилась с выводами, есть у него жильё или он просто плохо выглядит. Да и после трёх лестничных пролётов и близкого контакта с посторонними бестактными особами Аню раздражало любое прикосновение к ней.       — Я вам не малыш, — оценив чистоту его ладоней и переведя взгляд на лицо, заметила она. — И людей просто так не трогайте, за это можно получить иск.       До её слов незнакомец расфокусировано осматривал галерею вокзала, но потом сосредоточил взгляд на девушке. Он посмотрел с укоризной на неё, схлестнувшись взглядом с её собственным — под пронзительной прямотой зелёных глаз она растерялась.       — Не кипятись, малыш, — тем не менее, незнакомец бродяжнического вида проигнорировал её слова, хотя и выглядел беззлобным. — Лучше подскажи, как до Караваевых дач доехать? Конфетку дам, если хорошо объяснишь.       Мужчина растянул правый уголок губ. Его глаза насмешливо поблёскивали в закатном контражуре. Рукой он залез в карман потёртой джинсовки и достал целую жменю настоящих леденцов, словно это обычная вещь — держать их всегда при себе. Герман округлила глаза, переводя взгляд с ладони, полной сладостей, на щетинистое, но самодовольное лицо, и явственно ощутила подвох в том, что видит, и том, что происходит.       — Могу даже все тебе отдать. Хочешь? — насмешливо отпустил он, протягивая кулак ближе к девушке.       Герман не двигалась, словно в её мире произошёл разрыв шаблона. Высокий и заметный издалека тип, похожий на неплохо устроившегося бомжа — раз ему хватило на билет до Киева — он производил впечатление простачка в этом неприглядно-отвратном, безвкусном видоне, собранном где-то на видавших виды комиссионках. Но в манере ведения беседы, в интонациях отчётливо читалась ирония и чувство превосходства. Улыбка не сходила с его уст, ведь он видел замешательство Ани, и нагло пользовался этим, даже наслаждался. Герман, чем дальше, тем сильнее чувствовала себя дурой. И когда она уже собиралась было возразить этим детским играм, незнакомец добавил масла:       — Бери, — и одним точным пасом просунул кулак с конфетами ей в карман.       Аня среагировала мгновенно: оттолкнула с хлопком руку незнакомца так далеко, как могла. Некоторые конфеты вылетели из его кулака, пролетев по полу галереи вокзала, но пальцы он не разжал, возможно, ожидая такой реакции. Её пиджак встрепенулся, волосы разлетелись, и лицо не выражало ничего располагающего: она откровенно ярилась на незнакомца за то, что так беспардонно лез к ней уже второй раз.       Возможно, мужчина не собирался высыпать конфеты в Анин карман, но его позабавила реакция, и он решил докрутить её до максимума. На периферии мозга возникала мысль, что это как-то слишком странно, однако возможность развернуться и уйти не пришла Герман в голову: она словно смотрела отвратительный мультик про монстров. Он неприятный, странный и откровенно наивный, однако в этой пропорции было что-то заманчивое и интригующее.       — Совсем охренел? — её безумные глаза искажали спокойное лицо, и прохожие стали ещё более сторониться их. Учитывая, как совсем недавно те липли, будто мухи, такое стадное, отстранённое поведение нравилось Ане гораздо больше.       — Видишь, как быстро ты сняла приходской менталитет вежливости, — мужчина усмехнулся, подловив её на переходе на “ты”, и спокойно спрятал оставшиеся конфеты в карман. — Хотя и до этого душечкой назвать тебя язык не повернулся.       Герман поверить не могла, что поддерживает подобный диалог:       — Меня бы и это не устроило, — язвительно процедила она.       — Даже не сомневаюсь, — охотно согласился незнакомец, чем ещё больше вызывал раздражение. Он перехватил рюкзак, висевший на одной лямке на плече, поудобнее и поменял руку, в которой держал ту самую сумку, которая стала причиной этой беседы.       Аня проследила за этими жестами, неохотно признавая, что ему тяжело тут стоять и чесать языком. А с другой стороны, если он хотел быстро получить ответ, не нужно было провоцировать её. Вовремя вспомнилось, что и она тут не ради праздного любопытства находится: тётя пока не звонила, но это не значит, что они не ждут её уже.       — Тебе в ту сторону, — Аня кивнула вперёд, осознавая, что им идти к одному выходу, — сядешь на четыреста первую маршрутку и скажешь то же самое, что и мне. Без “малыш” и платить не конфетами, а гривнами.       Герман поджала губы и недовольно ждала, пока собеседник первым двинется по указанному маршруту. С тяжёлой поклажей он вряд ли станет оборачиваться и проверять её, так что она сможет идти следом, минуту погодя.       — Ты же мне не соврала? — Аня не догадалась, что ей могут не поверить, хотя поводов направить наглеца в противоположную сторону было предостаточно. Эта умная мысль почему-то тоже не пришла в голову.       Лукавство на его лице сканировало Аню на предмет лжи, но она не выглядела пойманной за хвост врушкой. Он смотрел в указанную сторону, словно оттуда могла прилететь записка, подтверждающая или опровергающая её слова. Герман выглядела простой девушкой. Едва ли эмоции на её лице и в теле имели какую-либо красноречивую категорию. Мужчина снова посмотрел на неё с удовлетворённым видом, подмигнув и щёлкнув языком. Аня закатила глаза в ответ на жест флирта, слегка покачивая головой из стороны в сторону.       — Ласкаво просимо в Україну, — кивнув ему на прощание, избегая зрительного контакта, Герман развернулась и направилась в сторону центрального вокзала. Да, ей придётся сделать крюк и потратить ещё минут десять на подземный переход, но видеть больше этого прощелыгу она не хотела. Ни спину, топающую впереди, ни беспорядочную шевелюру, возвышающуюся над проскальзывающей толпой азиатов.       — Спасибо, малыш. И не куксись! Тебе не идёт!       Его слова долетали в спину Ани, как попутный, насмешливый ветер. Она тщательно перебирала ногами и следила, чтобы не споткнуться под его настойчивым взглядом, иначе это было бы полное фиаско. Через минуту, когда незнакомец должен был уже торопиться к своему пункту назначения, Аня всё ещё ощущала, как спина покалывает от колючего ироничного взгляда. Её челюсти расслаблялись: более длительное нахождение в столь незамысловатой компании грозило Герман спазмом жевательных мышц. Аня не была сторонницей насилия и насильственных мер, но на последних пожеланиях нерадивого собеседника хотелось развернуться и стереть эту его сатирическую улыбку. На выходе с вокзала ей пришло в голову, что незнакомец весь диалог потешался и разводил её, как девочку, а она, к сожалению, велась.       Увидев издалека родственников, Герман мгновенно переключилась.       — Анечка, мы не напрягли тебя своим приездом?       Пока они направлялись к остановке троллейбуса, Аня сделала вывод, что сердобольность и назойливость тёти создавали удивительный коктейль “комариный укус” — вызывает раздражение многократным повторением одного и того же. Но частично свою взвинченность Герман списывала на взъерошенные вокзалом нервы, поэтому внешне смахивала на нахохленного воробья.       — Не переживайте, тёть Наташ, — отмахивалась она, стаскивая чемодан с высокой бордюры, поскольку не нашла площадки с понижением, — я хотела пройтись. Погода сейчас прекрасная.       — Это правда…       — Тогда не на вокзал надо было переться, — Ася перебила маму, скосила глаза на сестру и растянула губы в улыбке. Шпилька была беззлобной, и Герман подумалось, что им, возможно, будет, о чём секретничать перед сном.       — Ася! — тётя Наташа не распознала добродушных порывов и решила, что дочь подкалывает двоюродную сестру. Предупредительный тон прозвучал выстрелом двустволки, и второй патрон, видимо, предназначен для контрольного. Впрочем, интонации было недостаточно, чтобы остудить подростковый пыл строптивости.       — Мам, у неё есть своя жизнь, — тётя Наташа закатила глаза, цокая. — Ой, ты даже забываешь, что у меня она тоже своя есть. И Анька сказала, что всё в порядке? Значит, всё в порядке.       Судя по уязвлённому лицу Аси, тема личной жизни в семье была предметом споров не одного вечера. Реакции говорили сами за себя, и Герман пожалела, что не может влезть в эту вакханалию плешивых аргументов и прервать её. Сама Аня была целиком на стороне кузины, потому как личный опыт показал, что чрезмерная опека никак не привьют самостоятельность. Каждую секунду в лифте Герман слушала, как звенит скрежет Асиных зубов и как по-львиному наступает на её границы мама, и сочувствовала. В отличие от тёти Наташи Анина мама была менее помешанной на контроле.       Приезд родной сестры и племянницы взял всё внимание Инны Вадимовны на себя, а Аня с угрюмым лицом поплелась в свою комнату. Всю дорогу до дома в троллейбусе Герман приходилось делать вид, что нет никаких причин для расстройства, подтверждать заезженные факты о ней и фокусироваться на реальности, хотя очень тянуло прокрутить тот разговор с недоделанным хиппи. Тётя Наташа ведь не виновата в Аниной пассивной агрессивности, поэтому “ты так выросла и похудела, что ли” вместе с “трудно тебе учиться? никто не обижает?” требовали сдержанных ответов. Она никак не могла взять в толк, почему её взбесила выходка бомжеватого мужчины и его манера поведения и почему не может отпустить спустя уже половину часа эти мысли.       Мама предложила заняться распаковкой вещей завтра, кроме подарков, часть из которых нуждалась в условиях холодильника, а сегодняшний ужин украсить разговорами и вкусной едой. Тётя Наташа с большим удовольствием разглагольствовала об увлекательных историях путешествий: как им спалось во время белых ночей в Питере и как прекрасно с подружками гулять в два часа ночи по освещённому Мурманску, как ждали северное сияние в Карелии и как чудно потеряли свой багаж, когда летели из Франкфурта в Москву. Инна Вадимовна улыбалась каждую минуту. Аня пыталась вспомнить, когда видела маму такой в последний раз, и не могла воскресить ни одного такого случая за последние пять лет. Последний произошёл, когда они составляли полноценную семью, но то словно в прошлой жизни было…       Последние пять минут Аня с видом скучающего ребёнка водила вилкой по наполовину заполненной тарелке, не зная, к чему притронуться. При воспоминании о прошлом аппетит пропал разом — придётся желудку довольствоваться тем, что удалось получить. Герман поблагодарила за ужин с максимально ненавязчивой улыбкой, на какую только была способна, и почти вслепую отправилась в свою комнату. За годы жизни на этой квартире Аня могла с повязкой на глазах добраться безопасно до стола, дивана, тумбочек, шкафа, любых дверей, унитаза и даже плиты. Ни один локоть и мизинец на ногах не пострадал бы в ходе такого эксперимента.       После галдежа и чрезмерной эмоциональности Герман хотела оказаться в полумраке, полутишине и полудвижье. Блик включенного монитора неприятно резанул по глазам — компьютер собирался перейти в “спящий режим”. Прикрыв веки и потирая глаза гимнастическими упражнениями, Аня услышала звук входящего сообщения от Белого.       “Я только приехал. Отпишу позже”.       В голове флэшбэком пронеслись известные ей события жизни друга по переписке. Достоверность их вызывала небольшой процент сомнения, но Герман не считала нужным обращать на это внимание — отчасти и она не была честна с Белым до конца. Аня знала, что он работает самостоятельно, несмотря на отцовское дело. Его брат раньше болел, а сейчас помогает отцу вместо него. Таким образом, друг имел возможность ездить по городам, выполняя свои задачи, и не следовать преемственности.       “Ты бы хоть отписалась, что увидела сообщение”.       “Сама как?”       Аня выключила блокировку телефона, пробежав глазами по уведомлениям сообщений и выдохнула, выкашливая из груди забытые всхлипы. То ли гости, то ли ставший таким редким шум не кухне, то ли воскреснувшая тоска стали причиной накатывающей на Герман истерики. Сползая со стула на пол, Аня улеглась в свою любимую неудобную позу, поскольку только так можно было успокоиться: онемевшее тело вырубало чувствительность рецепторов, и озноб проходил. Плюс, на потолке красиво бликовали фары автомобилей и цветные борды магазинов. Герман снова вспомнила вывод из предыдущих приступов: постоянно занимать неудобную позу ей не удастся, если вдруг это случится при постороннем человеке или в транспорте — нужно найти более адаптивный способ. Сейчас можно было отодвинуть эту задачку в сторону, ведь в своей комнате сильной не притворяются. Шаги не раздавались, разговоры на кухне не стихали, и целых пять, может, десять минут можно было побыть слабой девочкой.       Слёзы скатывались к вискам. Герман почти не могла подавить всхлипы. Она надеялась, что её никто не услышит. Не то, чтобы это на что-то повлияло, но ей не хотелось разгребать одну и ту же кучу эмоций других людей, состоящую из беспомощности, жалости и безысходности. Сначала Ане казалось, что так думать жестоко и цинично по отношению к ним, но когда ты проживаешь один и тот же сценарий из года в год, от человека к человеку, немудрено, что ты затвердеешь и огрубеешь.       Вмятина на затылке стала затекать. Перевернувшись на бок и поджав коленки к груди, Аня ощутила холодок кожей. Свежий ветер залетел в комнату и приятно щекотал уши. Волосы разлетались и ниспадали. Герман прикрыла глаза, и за мгновение все её внутренности сжало, как в узкой трубе. В ушах нарастал густой, тягучий звук, как из вакуума. Треск стекла перекликался с неугасающей трелью трамвайного звонка, и сквозь плотную заслонку распознавался мужской голос, повторяющий: “Аня, не отключайся!”. Запястье стискивали пальцы, а перед глазами стояло расплывающееся, но всё ещё узнаваемое родное обеспокоенное лицо.       Лёгкие порывисто наполнились воздухом, словно кто-то вбил в трахею трубку. Какой бы характер ни носила асфиксия, Аня заключила, что дышать нужно в любом случае. Иронизировать постфактум было самым здоровым методом реагирования, выработанным за четыре года. Она даже научилась шутить над собственным подходом к выживанию. Её глаза опустились ниже, чтобы наблюдать за ритмично вздымающейся и опускающейся грудью. Как говорила одна медсестра в неотложке после первых ярких приступов: “Слушай своё дыхание. Не можешь слушать — представляй, как надуваются и сдуваются лёгкие. Не можешь представлять — смотри, как двигается грудная клетка. Делай, что угодно, но найди любой ритмичный процесс, который будет тебя отвлекать”, — и она оказалась права. Дыхание является верным признаком жизни. Ты жив, пока ты дышишь. Перед глазами Герман появлялись чёрные точки, и её уже отпускало: у мёртвых не бывает проблем со здоровьем.       — Боги, видел бы меня сейчас Белый, сдох бы от смеха, — Аня зашлась короткими смешками, и диафрагма на повторе быстро напрягалась и расслаблялась.       Герман присела на полу сгорбленно и проехалась ягодицами в сторону письменного стола, чтобы опереться о него спиной. В лопатку ощутимо врезалась ручка ящика, но чувствительность ещё не вернулась до конца, и пару минут можно посидеть так. Аня прикидывала, какой это приступ по счёту, и каждый раз сбивалась. Она удивлялась, как длинный перечень симптомов и посттравматики до сих пор не убил её. Потолок разукрасился красивыми лилово-красными полосами, и это отвлекло от размышлений. В вечерних приступах были свои бонусы, помимо того, что они случались реже: ночной город прекрасен, а современные системы освещения зданий могут подарить первоклассную подсветку потолка, помимо ледовских новогодних гирлянд.       Нащупав бледными пальцами пульс на запястье и отсчитав сносный ритм, Аня сделала глубокий вдох и выдох. Бросив мимолётный взгляд на дверь и прислушавшись, она подытожила, что в этот раз было неслышно, раз никто не торопился посетить её комнату.       Приступы — не единственное, что Герман скрывала от близких. Белый тоже входил в этот список. Ни о нём, ни об асфиксии никому не стоило знать. Ане хватало с головой той психотерапевтической помощи, что она получала, а Профессор вряд ли оценит её скрытность. Герман и так знала, что будет: лечащий врач запустит несколько тестов, чтобы проверить её на адекватность, подгрузит мозг и слегка выпотрошит его повторяющимися, но слегка изменёнными формулировками заданий. Четыре года тянется это дряхлое бремя, и никто ещё не догадался позволить Ане просто жить с этим. Нет, нужно лечить её, латать, исправлять, будто она единственная в их семье, неисправная. Она не единичное слабое звено, но почему-то об этом как раз все хотели забыть.       Углубившись в свои мысли, Герман не заметила стоявшую на пороге Асю. Открывающейся двери не было слышно, и Аня успела удивиться, насколько далеко вылетела из реальности. Кузина держала дверную ручку и неуверенно переминалась с ноги на ногу. Она пыталась сделать вид, что не боится неизвестности, но выходило паршиво. Аня лишь хмыкнула про себя, сделав зарубку поднять эту тему позже.       — Всё в порядке?       Сестра аккуратно озиралась по сторонам в поисках признаков странности или невменяемости. Герман подозревала, что Ася не знает в деталях её медкарту, поэтому просто была осторожна и внимательна. И тактична, насколько позволял жизненный опыт. Голос её, тем не менее, был тише обычного, а на лице явственно отражалось беспокойство: им ведь предстояло ночевать в одной комнате, спать на одном диване, так что эмоции обоснованы. Вряд ли Ася переживала, что сестра задушит её во сне или будет посягать на безопасность. Весь вечер она тайком бросала мимолётные взгляды, поверхностно анализируя, насколько изменилась старшая сестра с их последней встречи.       — Пойдёт.       Ася шумнее, чем хотела, выдохнула и, боясь показаться трусихой, смело направилась к Герман, протягивая руку помощи. Ладонь Ани была холодной и бледной по сравнению с чуть загоревшей и тёплой кистью кузины, но Ася и бровью не повела, хотя вздрогнула от первого прикосновения.       — Не переживай, — Герман пыталась сгладить повисшую неловкость и, присев в кресло, улыбнулась расслабленно, насколько могла себе позволить, — тебе ничего не угрожает.       — У тебя просто руки холодные, — кивнув неопределённо, бросила Ася и направилась к окну. — Ты же не против, если я закрою?       Младшая сестра прикрыла створку, встав на носочки, и Герман следила за каждым её движением в некоей прострации.       Аська выросла, перестала быть “малышнёй, мелкой и малышкой”, как когда-то дразнила её Аня. Они обе становились всё более похожими на взрослых, хотя до самой взрослости ещё далеко было. И если в детстве и юности им нравилось играть в занятых родителей, бизнес-вумен и предпринимателей, то, став старше, этот навык решительности просто таял. Герман обратила внимание на оформившееся тело сестры, на то, как у неё изменился взгляд, когда она хотела продавить свою позицию, как сжимала пальцы в кулаки, когда приходилось сдерживаться от лишних слов. Аня узнавала в мелкой себя и немного завидовала.       Что было бы, не пройди Герман такой тяжёлый путь? Что было бы без аварии, в полноценной семье? Где бы они сейчас все были?       Аня впивалась глазами в кузину, буквально выстраивая в её теле геометрию своего собственного и погружаясь в картинку сослагательного будущего. Поэтому когда Ася обернулась, заметила стеклянный, липкий взгляд, она замерла.       — Что?       — Глядя на тебя, вспомнила, что до аварии была такой же. Думала, кем стала бы, не случись этого с нами.       Смахнув видение с глаз, а заодно и несуществующие слёзы, Аня попыталась улыбнуться, но выражение лица получилось всё равно угловатым, словно криво-надетый костюм. Уставившись в пол, Герман перечисляла в голове слова и темы, какие можно было бы сказать, чтобы не загонять сестру в тупик, но с губ так не слетело и звука.       — Твоя мама сказала, что осенью становится тяжелее… — мелкая устроилась на диване, поджав под себя одну ногу и положив подбородок на колено другой, и несмело зыркнула. — Каково оно?       — Что именно? — Герман встретила её взгляд своим непонимающим. — “Каково оно” что?       — Ну, быть тобой. Может, ты не помнишь, но я всегда равнялась на тебя, местами даже хотела превзойти, — Ася с толикой чувства вины смотрела из-под опущенных ресниц, а в груди у Герман маслянистым конденсатом разливалось тепло. — Мама часто сравнивала с тобой.       — Дай угадаю: и тебя это бесило? — складка меж бровей у Герман исчезла, и она потянулась, схватившись за стол и скручиваясь в талии от недавнего онемения. Откровение кузины вызывало чувство меланхоличной расслабленности, патокой разлившейся в жилах.       — Ты даже не представляешь как, — Ася закатила глаза, и вся её поза тут же потеряла робость, приобретя дерзкую напористость. — Расскажешь, что с тобой происходит? И как это вообще? Что делать, чтобы тебе помочь, если вдруг это ночью произойдёт?       Герман едва не поперхнулась слюной, опешив от такой отдачи. Сердечный ритм набирал чрезмерные обороты: она волновалась, когда кто-то решительно хотел понять её, — это слишком личные границы. Слишком много информации нужно вылить на человека, который к ней может оказаться не готов. Герман привыкла нести это бремя самостоятельно, иногда разделяя тяжести между мамой, Профессором, Дашкой и — немного — Белым. Их четверых, в целом, хватало.       — Не сегодня, Ась. И ночью ничего не случится, — Аня поднялась на ноги и ощутила странную лёгкость в организме. После приступа иногда бывает противоположное ему состояние, которое сложно объяснить — будто второе дыхание открывается. — Спасибо за сопереживание, но несмотря ни на что, я умею справляться с тем, что со мной происходит.       Ася молча наблюдала, прокручивая в голове какую-то мысль, пока старшая сестра распечатывала новый комплект для сна, состоящий из хлопковых штанов и футболки.       — Как можно быть такой смелой?       Вопрос прилетел в спину, словно лёгкая подушка, и прозвучал гулко — видимо, именно он беспокоил Асю. Она наблюдала за жизнью сестры с близкого расстояния и пыталась понять, из какого материала должен быть внутренний стержень, чтобы так любить жизнь и так за неё держаться, несмотря на прошлое.       Губы Ани очернились грустной улыбкой. Она заглянула Асе в глаза долгим, полным принятия своей шаткости взглядом и молча удалилась в ванную, сочтя вопрос риторическим. Герман на самом деле считала его таковым, потому что сама не знала ответа. А даже если бы знала и поделилась им, он вряд ли бы подошёл Асе. Такой опыт ей ни к чему, лучше обойтись без драмы на выживание, если это возможно. Да и со слов Ани — это просто история, пересказ, в котором вся соль в личном опыте, проживании и собственной призме восприятия: плохого и хорошего, тёмного и светлого, достойного и неважного. Так что если можно избежать такой участи, как у Герман, лучше избежать.