Среди обезумевшей толпы

      “Я не говорила? Тётя с сестрой на неделю приехали”.       “Сдаётся, темнишь ты, Герман. Точно на тётю с сестрой отвлекаешься?”       Белый потешался и часто поддевал Аню из-за её непонимания флирта, мужского внимания и, в целом, игнорирования заинтересованности к себе. Он не ставил за цель самоутверждаться или практиковаться в остроумии, занижая её уверенность в себе — их диалог протекал плавно, иногда превращаясь в русло буйной реки, наполненное смехом, экивоками и издёвками.       “Точно. Хочешь проверить?”       И за годы общения Герман научилась видеть подтекст, часто принимая правила игры. Она понимала, что это просто переписка и, возможно, нигде, кроме текстовых сообщений, она не будет видеть намёки, но уже не могла соскочить с этого трамвайчика. К тому же, ей не приходилось тратить силы, чтобы как-то изощряться в словах, ведь в диалоге с Белым можно было изъясняться так, как думаешь — это было одно из самых честных её взаимодействий с парнями.       Герман была убеждена, что ложь вынуждает тратить больше энергии, чтобы хранить и оберегать тайны от чужих глаз. Ты должен помнить, что ты сказал, кому, когда, сколько и по какой причине — как следствие: Ане не нравилось врать и что-либо утаивать. В её жизни уже был случай, который сбил с ног оглаской, выставив секрет напоказ публике. Нехотя, это наложило свой отпечаток на её восприятие тайн, отношение к обществу и лечение от расстройства.       За несколько дней сентября первого году обучения данные её медкарты стали достоянием общественности. Концов этого слуха найти не удалось, но кто-то был очень неаккуратен и избирателен в том, какую информацию обнародовать. Весь факультет галдел, что к ним зачислили человека с психическим расстройством, что это угрожает им, студентам, и бросает неприятную тень на авторитет учебного заведения. Руководство реагировало мудро и дальновидно, и Ане пришлось с первого дня, считай, познакомиться с деканом и проректорами по учебной и воспитательной части. Пока личность и внешность субъекта оставалась неизвестной, Герман скрипела зубами, но терпела, потому что понимала, до какого снежного кома может разрастись подобная новость. Университет не был заинтересован в раскачивании лодки внутри, поэтому любая информация и диверсия пресекалась, чему Аня искренне благодарна. Но руководство не всесильно, поэтому одним утром стало известно, что это она страдает от какого-то недуга психики. Какой недуг, к слову, никто так и не знал.       На неё тыкали пальцем, закатывали глаза в присутствии, словно при эпилептическом припадке, дёргались конвульсивно и пугали из-за каждого поворота. Преподаватели, как могли, реагировали и оберегали, но их полномочия тоже конечны. Первый курс оказался тяжёлым бременем для социализации в новом коллективе, и Аня больше никогда в жизни не хотела проходить это заново. Уроки "тайное становится явным", "общество — тупое стадо", "обществом кто-то управляет" она уяснила с лихвой. И в свете событий чёрного пиара, где каждый второй знал её особенность, Герман заключила, что ей патологически нужно иметь что-то своё, скрытое ото всех, известное только ей, что будет греть душу в самую яростную пикировку.       Подобные мысли помогали Герман отвлекаться от реальности, а частые сеансы у Профессора — не улетать в выдуманный мир бесхозным шариком. В голове на полном серьёзе мелькали мысли о воровстве, шпионаже, сплетнях, интернет-хакерстве и прочей социально-развращающей деятельности, которая была наказуема, но сеяла раздор в обществе в отместку. На начальных порах было сложно ещё и из-за того, что часто случались приступы: они были такими же внезапными и беспричинными, как и спустя три года, но к ним добавлялась отвратительная посещаемость в осенне-весенний период. Ноябрь и март были худшими месяцами, по мнению Ани, потому что почти всё время она проводила в четырёх стенах дома и закидывалась обезболивающими. Как описать словами ощущение, когда всё тело воет в агонии, а ты завыть не можешь?       Всё катилось по наклонной до одного случая. В тот день — Герман не хотела его забывать, поэтому запомнила дату “двадцать седьмое марта” — она пришла на первую пару в наклонную аудиторию, где проходила лекция по “международным экономическим отношениям”, чуть раньше обычного. Её любимый четвёртый ряд был занят, и она села ниже. Мимо проходили однокурсники, хохоча и перекидываясь шуточными репликами, обрывки которых долетали и до Ани. Она делала вид, что не замечала окружающих, а они — её.       — Привет, ты была на прошлой лекции? — размышления о том, как лучше игнорировать веселящихся людей, прервал парень, занявший четвёртый ряд со своими приятелями — они только что проходили мимо, и Герман как раз думала о том, что с ними, в частности, лучше не общаться.       От обращения к ней Аня сначала опешила, выразительно уставившись на парня. В его лице не было насмешки или самодовольства, по крайней мере, неприкрытого, и она приняла решение с ним повести себя нормально. Он тронул её за плечо слегка, вырывая из размышлений.       — Привет, да, — у неё сел голос, потому что с утра ни с кем, кроме мамы, не разговаривала, но это было час с лишним назад.       — Супер, — его прежде заинтересованный взгляд смягчился улыбкой, и он протянул к ней ладонь, — можешь показать? Я в конце не успел дописать.       “Конечно, без проблем”, — хотелось закричать ей от радости, что это обычное общение, но она лишь кивнула, обернувшись к столу за конспектом.       — Фил, ты что, с психичкой базаришь? — прилетело ей в затылок, словно оплеуха. Выше спрашивающего парня сидел другой, он тоже шёл в их компании и окатил сатирическим взглядом обернувшееся угрюмое лицо Ани. — Она ж пишет наверное наскальными рисунками, ты ничего не поймёшь. Ещё гляди, укусит, и ты тоже станешь психом.       Герман смотрела сквозь упомянутого Фила: сетчатка глаз прожигала надменность болтавшего однокурсника — никто, кроме них, не обращал на него внимание. Он её взгляда, понятное дело, не боялся, лишь источал подлинное высокомерие и самоутверждение, которых Герман за полгода успела выжрать на пару лет вперёд. Над макушкой Фила дёрнулась ладонь охамевшего приятеля, отвешивая воздушный подзатыльник, и тот всё равно обернулся с возмущённым видом. Прежде, чем он успел хоть что-то сказать, Аня открыла рот, даже от себя не ожидая такого:       — Ты идиот? — было первым, что она сказала в ответ самоуверенному парню и в его лице — всем обидчикам и шептунам. — Кишка тонка сказать всё в лицо? Или, дай подумаю: твои претензии — лишь чужой выдуманный бред, который ты просто повторяешь, как обезьянка, и основание которого ты даже не потрудился поставить под сомнение ввиду скудоумия?       Задира изменился в лице и немного побледнел. Его приятели, до сих пор игнорировавшие край ряда, стали отвлекаться от своих обсуждений и телефонов. Взметнувшаяся бровь и презрение во взгляде на идиота стали лучшей точкой в полемике Герман, и она, положив конспект адекватному из их толпы человеку, намеревалась продолжить игнорировать всех окружающих:       — Верни до начала лекции, пожалуйста.       Герман развернулась: её настолько захватывали эмоции, что она просто уставилась перед собой, даже не додумавшись достать телефон и последовать примеру толпы. Ей казалось, что сидящие позади свидетели заметят, как сильно у неё дрожали руки от адреналина. В голове активно жужжали пчёлы, но ни одна мысль толком не идентифицировалась как теза. Сердечный ритм зашкаливал, и поджилки тряслись от осознания, что открытой конфронтации она не выдержит. Только бы он не вздумал спорить сейчас! Взбеленившийся парень что-то мычал и пыхтел у неё за спиной, пока его, очевидно, сдерживали приятели. Ни оскорблений, ни угроз произнести он не успел, поскольку тихо прозвучал голос Фила, и Аня, случайно или нет, могла слышать каждое его слово:       — Она человек, и ты не имеешь права оскорблять её в присутствии людей. Если есть, что сказать, говори лично, а не выставляй себя, меня, ребят и её, в том числе, посмешищем.       Сделал Фил специально — то, что Аня могла отчётливо слышать его речь — или нет, но ей стало приятно, что за неё наконец заступились, а не просто списали словесную затрещину на “психическую нестабильность”. Так было много раз и ещё больше будет, но в тот момент сквозь плотную асфальтную намазку прорезался росток сомнений: а что, если с ней не всегда будут обращаться как к неуравновешенной.       — Фил, это же просто шутка.       — Ты считаешь свою шутку безобидной? Можем уточнить у девушки, если ты по контексту не понял, — закономерный интерес вызвало оправдание не только у Фила, но и у самой Ани. Она повела плечом и пыталась сделать отстранённый вид, а сама тем временем вся обратилась вслух. — Если хотел привлечь её внимание, то можно было просто подойти и познакомиться.       — Это даже не смешно. Не гони, а.       Герман нехотя оскорбилась. Дело не столько в том, что она считала себя недостойной, чтобы быть в отношениях, сколько в том, что за последний год даже не думала о возможности встречаться с кем-то. Это известие, что её воспринимают как девушку всё-таки, застигло врасплох. Вокруг неё творилось постоянно какое-то безумие, сдобренное разными побочками : какой парень, какие отношения?       — Она такая же девушка, как и все остальные. Скажи Смирновой, что она бешеная — думаешь, она отреагирует иначе?.. Ты знаешь, какой у неё диагноз? Отец всегда учил: сначала узнай все детали сам, и только потом делай выводы.       И Аня была с ним согласна. В дальнейшем она сойдётся с Филом характерами и подходами к пониманию людей и происшествий, но на момент первого знакомства он дал ей чувство вероятности обычной жизни, от которой Герман уже отвыкла. В этом было нечто поэтичное, ведь оглядываясь назад, можно смело сказать, что благодаря этому случаю начался восстановительный процесс по акклиматизации в обществе: Аня начала думать, что себя с отклонением в психике принять можно, нужно и даже обязательно. Спустя несколько дней сомнений она также вспомнила, что её диагноз — не постоянный, и от него можно избавиться при большом желании и работе над собой. С тех пор она ходила на терапию не от “обязаловки”, а потому что сама хотела выздороветь и научиться понимать себя в любом состоянии.       И Белый очень помог ей. Он оказал услугу, стал маяком подковёрных игр со своим сознанием. Разумеется, идея о воровстве, шпионаже, сплетнях и прочем отошла на второй план. Аня понимала, что с Белым у неё просто общение, что можно быть самой собой, расслабиться и не бояться признаться в том, что даже в голове произносить было непросто. Белому можно рассказать всё, потому что ни она, ни он понятия не имели, с кем имеют дело. Даша считала общение с анонимами странностью, поскольку там мог скрываться кто угодно, и её эта неизвестность напрягала. Герман же доставали люди в реальной жизни, поэтому доверие к незнакомцам было вынужденной мерой. Верба подозревала, что Белый знает об Ане если не больше, то столько же, сколько и она, но ни разу не предъявила претензию на этот счёт. Ему было проще открыться, написать, не нужно было следить за лицом и ожидать мгновенной реакции — как и Герман, Белый мог подумать над тем, как корректно отреагировать, чтобы не задеть собеседницу с и без того тонкой душевной организацией. Он знал и не знал Аню одновременно. Их объединял интернет, рассказанные друг другу воспоминания и дополнительная поддержка. Что ещё нужно?       За неделю пребывания гостей в доме Герман созрела для двух простых истин: четыре женщины на одну ванну — перебор; оказывается, делиться событиями на учебе несколько раз в день и слышать разные мнения — приятно. Больше всего её смешила сестра, которая выдавала нечто, вроде “ну и чёрт бы их побрал!” и “что за тупоголовые”. Тёти Наташи обычно не оказывалось рядом в это время, но однажды она услышала и пресекла подобную экспрессию — с тех пор Ася выражала свои эмоции исключительно наедине с сестрой. Там же, в стенах Аниной комнаты, она поделилась, что её собственная школьная жизнь плыла слишком скучно, потому что “там все такие маленькие и глупые, кроме моих подруг”. Учиться и соответствовать чьим-то ожиданиям кузина не хотела, поэтому тётя Наташа раздражалась каждый раз, сталкиваясь с подростковой принципиальностью.       Несколько вечеров недели сёстры провели вместе, обсуждая процесс становления личности и самостоятельности. Конечно, пример из Герман был не ахти, ведь будучи на четвёртом курсе она так и жила в квартире родителей под присмотром, ела то, что готовит мама, не имела опыта работы и собственного заработка. Аня сокрушалась мысленно: какой самостоятельности она может научить человека, который в свои пятнадцать умудряется бороться с устоями мира (в лице родителей и учителей), гораздо старше неё самой? Герман отчётливо ощутила в тот момент, что они с кузиной поменялись ролями: теперь Ася вызывала у неё восхищение.       Пятничным утром Герман была разбитой и поломанной, словно вечером накануне они не Асю разбирали на чувства, а её. Самооценку малой они подрихтовали, а вот Аню расковыряли и не закопали то, что высвободилось из раскуроченной могилы из-за желания спать. Герман лежала и бесцельно смотрела в одну точку на потолке, наслаждаясь тишиной в голове.       Всё так просто и так сложно в один и тот же момент.       Она думала, что всего этого с ней могло и не быть или его не было. Четыре года назад Аня лежала в коме, и важным оставался лишь её мозг, потому что остальное функционирование тела поддерживалось искусственно и медикаментозно. В связи с этим у неё навсегда исчез детский страх иголок и дантистов: когда попробуешь кое-что похуже, детские страхи меркнут.       Теперь Герман боялась вещей поважнее, и они стали её частью как побочный эффект потери связи с реальностью. В этом не было ничего сверхъестественного, но Ане патологически важно было держать себя в здравом уме, насколько это возможно. Она не пила, не курила, не употребляла ничего, что могло бы вывести её из адекватного разума. Ни разу не гуляющая по ночам, не расслабляющаяся традиционным студенческим методом, Ане было нечего делать в общежитии. Поэтому она даже радовалась, что не поступила туда, куда хотела. Герман опасалась, что после комы её мозги не вывезут учебной нагрузки, что на занятиях пойдёт кровь из носа или сознание просто выключится. Учёба и социализация — стрессы, которые её организм не вынес бы без подготовки, но на этом подводные камни не заканчивались.       Сквозь сон лежавшая сбоку Ася встрепенулась, взбила подушку и, снова обняв её, отвернулась.       Анина память частично стёрлась. Она не помнила кое-чего из учёбы, кое-какие воспоминания семейных поездок, праздников, некоторые вещи, которые знала всю жизнь, и ту самую аварию. После пары дней с момента пробуждения её мама с ужасом шептала Профессору в коридоре за дверью палаты, что не узнаёт свою дочь. Инна Вадимовна не знала, что Аня слышала её отчаяние и принимала всё на свой счёт, взращивая новое переживание и хаос. Герман понимала, что провалы в памяти не могли поменять личность, но меняли отношение к тому, что мозг помнил и как переиграл всю жизнь с оставшимися кусками пазлов. То, что этот пазл неполный, новый, Аня уже не способна была увидеть. Это убивало её, потому что мама выглядела потерянной, а кроме неё ориентиров пока не существовало. Профессор предупреждал, что, возможно, на полное восстановление памяти понадобится больше времени (из-за того, что они связаны с эмоциональным состоянием Ани), а, возможно, воспоминания уже никогда не вернутся.       Солнце резко залило розоватым светом потолок, поднявшись над двухэтажным зданием торгового центра. С парковки на улице доносились крики выяснения отношений: кто-то опять перекрыл выезд и не оставил номер телефона на лобовом.       — Ты чего так рано встала? — Инна Вадимовна сидела на кухне, поджав под себя ноги, и выглядела растерянной. Она колыхала кружку со свежезаваренным кофе, как делала всегда после беспокойной ночи.       — Не могла уснуть уже. А ты?       Мама скользнула по ней непонятным взглядом, и Ане захотелось развернуться и уйти. Но вместо этого она спросила:       — Кофе ещё есть?       — Иди в ванную, пока Наташа не проснулась. Она сегодня едет к бабушке.       — А ты?       — А я работаю и не могу, — планка настроения у мамы падала с каждой репликой всё ниже, и Аня не могла взять в толк, почему ещё не прекратила беседу.       — Почему бы не поехать завтра? Выходные же.       Мама не дала договорить даже фразу до конца:       — Аня, я не знаю, почему бы не завтра. Наташа проснётся — можешь с ней поговорить. А теперь иди, пожалуйста, в ванную, пока она свободна.       На мамином лице залегли глубокие морщины, и жёлтая подсветка кухни ещё больше их подчёркивала. Усталость и недосып сказывались сразу, поэтому вместе с сочувствием Аня испытывала и вину, словно бы она могла вернуться в прошлое и отговорить отца везти её на экзамен, чтобы не случилось той аварии. Герман научилась воспринимать настроения и глубокие переживания мамы из-за трагедии отстранённо: она просто ретировалась, чтобы обезопасить их обеих. Это слишком тяжело даже спустя четыре года.       В пятницу студенты всегда немного оживлённее. Однако деканат, похоже, не учитывает психологический аспект, иначе бы не ставил на конец недели два тяжёлых предмета: по лекции и проработке соответственно. Даже отсутствие первой пары не спасало, разве что настраиваться на жёсткий день можно с чашкой кофе, купленной на остановке. Пятница заканчивалась почти в пять вечера, после чего сразу можно идти и отличаться “непримерным” студенческим поведением. К тому же, сегодня был последний день для Герман без лучшей подруги, который предстояло стойко перенести.       Со звонком гомон не утих, но и никаких признаков любимого тирана-преподавателя не было. “Броненосец”, он же Иннокентий Брониславович, не позволял себе опаздывать обычно, чем бесил, конечно, ибо не преминул возможностью тыкать в это носом всех опоздавших — благодаря этому дисциплина студентов развивалась.       — Может, всё-таки будет замена?       Аня краем уха услышала шепоток с ряда выше и принялась строчить Вербе сообщение с актуальной информацией:       “Броня опаздывает, прикинь”       “В лесу что-то сдохло”, — не заставила себя долго ждать подруга.       Герман подавила смешок, прикрыв рот рукой, и ударилась локтём о столешницу парты. На звук никто вокруг не среагировал, в то время как тугая боль медленно растекалась под кожей. Дверь открылась, как открывалась постоянно, сносимая сквозняком из открытых на проветривание окон, и с ноутбуком подмышкой, рюкзаком на плече вошёл молодой мужчина. Гул отовсюду утих на мгновение и, как только оно прошло, разразился новым бурным шёпотом. Потирая локоть и закусывая губы от неприятных ощущений, Аня мазнула взглядом по неизвестному лицу и почувствовала, словно где-то видела его уже. Суетливые движения мешали нормально рассмотреть незнакомца. Боль от удара уже не чувствовалась, теперь в голове Герман сгрудился вопрос: “могла ли я его где-то видеть?”.       Дверь грохнула со свистом, и сидящие неподалёку студенты подпрыгнули. Молодой преподаватель продолжил возиться с аппаратурой без единой реакции на громкий хлопок — он только окинул взглядом взъерошенных, словно воробьи, студентов. За упавшими на лицо свободными прядями волос скрылась улыбка, но Герман не смогла разглядеть этого, поскольку сидела слишком далеко. Она продолжала вглядываться в него, потому что зациклилась на своих воспоминаниях.       — Гасим энтузиазм, господа.       Мужчина возился с рюкзаком и даже не смотрел в сторону аудитории, но тембр его голоса уже произвёл впечатление. Боковым зрением Герман отметила, как сидящие рядом девчонки переглядывались: они обменивались единогласным мнением, что лекции по политическому анализу гораздо приятнее слушать низким хрипловатым голосом. В голову Ани взбрела мысль: посещаемость, наверное, вырастет. Сейчас новому молодому преподавателю останется только посмотреть прямым взглядом на каждую свежую, жаждущую порока душу, и места вплоть до пятого ряда будут забиты до упора из-за большого наплыва “фанаток”. Остаётся только уповать, что этот незнакомец не будет лояльным. Он может и козлом оказаться, конечно. Тогда никто не займёт их с Дашкой места.       — Пока я разбираюсь с этим антиквариатом, — не обращая внимания на шум, в прежней тональности сказал преподаватель и приподнял ноутбук одним пальцем, — передайте списки групп на первый ряд.       В общем гомоне и шорохе новое лицо казалось абсолютно сливающимся с толпой. Преподаватель едва ли отличался от студентов, особенно по внешнему виду — никакого костюма, как у Иннокентия Брониславовича, никаких идеально уложенных волос, как у Ольховского, гладко выбритого лица и глубоко посаженных глаз со следами от очков на переносице. Новенький был смазлив, как лакомый кусочек, и, похоже, как заключила Герман, прекрасно это знал. От него не исходила чрезмерная уверенностью в своей неотразимости, своих знаниях или власти, но он приклеивал к себе внимание каким-то странным образом. Аня заметила, озадаченность на лицах парней, включая Фила. Оглядывая аудиторию, чтобы понять настроение толпы, Герман встретилась с ним взглядом, и он едва заметно кивнул ей с вопросом “ну как тебе?”. Аня дёрнула плечами и поджала губы в конкретном “не знаю, но я слежу за ним”, потому что, как реагировать, она не знала.       За телекинетическими переглядками со знакомыми Герман не уследила, как молодой преподаватель закончил подготовку техники к лекции и сейчас стоял, облокотившись о высокую спинку преподавательского стула, и изучал аудиторию. Это нервировало и гипнотизировало. Аня обратила на это внимание, когда в лекционке установилась практически тишина, и перевела взгляд на преподавателя, едва не подпрыгнув. Её прошиб пот в момент, когда встретилась с ним глазами и увидела знакомый искристый блеск. Его губы растянулись в плутовской усмешке — он точно что-то знал про неё. Герман срочно нужно было вспомнить, где она его видела. Взгляд преподавателя продолжил скользить по аудитории, пока Аня вглядывалась в черты лица, ругая себя, что так далеко села: впервые четвертый ряд оказался для неё недостаточным.       — Александр Владимирович Белинский, — написал на доске и проговорил мужчина, — ваш преподаватель по “политическому анализу”. Запишите.       Вся лекция протекала для Герман фоном, её не покидало чувство какой-то насмешки судьбы, словно нельзя было не запомнить, где ты видела этого человека. Всякий раз, когда Аня вглядывалась в мимику преподавателя и воспоминания становились теплее, момент “х” ускользал, оставляя её неудовлетворённой. Она шипела от злости и досады на свою память, но это тоже не помогало.       Александр Владимирович оказался слишком спокойным и рассудительным, непохожим на типично ужаленного преподавателя. Обычно это единый комплекс забот: опоздал, пришёл не с начала семестра, должен осветить огромный кусок информации, который, как обычно, невозможно рассказать за отведенное Министерством образования время. Ничего такого в этом человеке не было. Хорошо поставленная речь и спокойный тембр, никаких криков, истерик и обвинений — напоминало осанку человека, который знает цену своего времени и не пытается выпрыгнуть из штанов под чужие требования. Александр Владимирович стереотипно не вязался со статью преподавателя. Что такой человек забыл за кафедрой — этим вопросом наверняка задавалась, как минимум, половина присутствующих вместе с Герман.       Новый преподаватель предпочитал рассказывать курс стоя, особо не отвлекаясь на теорию, посчитав, что “её вы можете почитать и так, если нужно”. А вот слайды презентации были разбавлены заметками и дополнениями, которых от Иннокентия Брониславовича никогда не поступало. Он, конечно, приводил жизненные сравнительные примеры, но редко когда прибегал к современности, считая, что “историю по меньше мере последних двухсот лет мы не можем оценивать хоть сколько-нибудь объективно”, и был чертовски прав. Но сейчас, когда нынешние политические конфликты массово обсасывались СМИ, и обычный гражданин не мог понять, где истина, а где — демагогия, Александр Владимирович легко и ловко сравнивал одну войну с другой, одни договорённости с другими, вызывая интерес у студентов. Ключевым фактором были методы влияния на сознание толпы:       — Это, конечно, не совсем то, что соответствует вашей дисциплине, — новый преподаватель окинул взглядом поток, — но пока вы не будете использовать свои знания, полученные в этих стенах по назначению, толку от вас как от перспективного гражданина — ноль.       — Можно вопрос? — из толпы произнёс кто-то.       — Ты уже задал один, — пауза. — Задавай.       — Разве правительству невыгодно иметь податливое, покорное общество? Тогда наши знания не имеют никакого смысла.       Лёгкий гомон пронёсся по рядам. Это был давно животрепещущий вопрос, и Герман помнила, что никто не мог вразумительно на него ответить. Три года разных дисциплин, которые, так или иначе, связаны с коллективной, гражданской ответственностью, но ни разу ответ преподавателя не объяснил, зачем нам стараться.       — У вас есть два пути, — Александр Владимирович стал обходить стол и, разместившись на столешнице, продолжил: — Вы можете быть частью ответственного общества, выполнять правила и предписания, а можете быть менее социальным и даже асоциальным. Вы на всё это имеете право.       Александр Владимирович внимательно окинул взглядом аудиторию, и никто не захотел прерывать повисшую паузу — все ждали продолжения.        — Не согласно конституции, а согласно самоощущению. Или вы можете анализировать причины и следствия тех или иных правил и предписаний, что-то выполнять, от чего-то отказываться, где-то задавать вопросы или помалкивать, чтобы заработать деньги на жизнь. Вы можете быть любопытными и можете за это выхватить. Но любые вопросы, так или иначе, приведут вас к вопросу: а какую роль я хочу занять в этой игре. Вы можете создавать эти правила, можете быть тем, кто контролирует, как другие их соблюдают, можете воплощать, наказывать за несоблюдение или поощрять за бунт. Кем бы вы ни стали, это лишь один из вопросов. Когда вам будет недостаточно обычного «публичного» заявления. Когда слова одного человека вызовут сомнения, даже если этому человеку вы лично доверяете. Когда у вас появится чутьё, что в конкретной ситуации есть ещё скрытый мотив, что нужно копать в причины глубже, что их не три, а больше; что заинтересованных лиц не трое, как вам сказали, а всего одно. Ваши вопросы, неусидчивость, неудовлетворённость брошенной косточкой будут рождать жажду обладать информацией. И только тогда вы поймёте, что захотите с ней сделать, когда получите. У нас же всё заключено в информацию, даже эти презентации. И толку, что вы их записываете? Смысл в этой зубрёжке?       Он ткнул пальцем в проекцию на экране, и его ноздри раздулись от раздражения.       — Почему тогда другие преподаватели считают иначе?       Александр Владимирович выцепил глазами спрашивающего в толпе и, успокоившись, ответил:       — Потому что они выбрали свою роль и следуют ей. Можете их осуждать, за спиной ругать, но они такие же люди, какими станете и вы, просто их выбор уже сделан.       — А может этот выбор измениться?       Преподаватель перевёл пристальный взгляд на робкую девушку, сидящую через пару человек от Ани, и отчётливо произнёс:       — Подумаете на досуге, а пока продолжим.       Александр Владимирович, хоть и шутил в течении следующего часа, но отпечаток серьёзности сохранился на его лице. Или он оставил след в памяти Герман как нечто заманчивое и любопытное для изучения. Обернувшись ещё раз назад, к Филу и его компании, Аня заметила, что те слушают Александра Владимировича гораздо внимательнее. Похоже, за места на четвёртом ряду всё-таки предстоит биться.       — Александр Владимирович, — двумя рядами выше пробасил парень, — можно выйти?       Парень сжимал в руке телефон и уже привстал, чтобы соседи по ряду его пропустили.       — Мама звонит? — преподаватель усмехнулся, ведь студент остановил его на предпоследней тезе слайда, даже не подождав до конца. — Ладно, иди уже, малыш.       Шепотки и короткие смешки раздались сразу же, и лукавая усмешка Александра Владимировича только подогревала толпу реагировать, создавать неловкость. Широкий в плечах, парень вылетел из аудитории с покрасневшими ушами.       — Кто-то ещё хочет выйти? — Александр Владимирович самодовольно обвёл поток глазами, остановив свой взгляд на мне дважды и подмигнув, продолжил: — Если нет, то нас ждут небольшие организаторские вопросы. Насчёт сессии…       Списки лежали на первой парте нетронутыми до самого конца лекции, пока Александр Владимирович не забрал их лично. Он выглядел не слишком довольным, но это едва ли читалось в его лице. Аня с ужасом осознавала, что её группе предстояла проработка с ним сейчас и теперь затеряться в толпе не удастся. На лекции это худо-бедно удалось, но когда людей останется меньше, какова вероятность, что он не начнёт откровенничать?       Её подозрения были беспочвенны и отдавали паранойей. Ане не понравилась хитрая ухмылка, словно у преподавателя была причина ей мстить. Учитывая, что Герман так и не вспомнила, где встречалась с этим человеком, она допускала возможность, что ему есть, за что над ней издеваться. Едва лекция закончился, студенты облепили Александра Владимировича, словно мошки, задавая вопросы. Пользуясь отвлекающим манёвром, Герман юркнула к двери и бросила невинный взгляд в сторону преподавательского стола, едва не оцепенев: кровь вязко вибрировала в сосудах от ответного блеска.       — Увидимся, — прошептал Александр Владимирович одними губами и вернулся в диалог с тремя старостами.       Герман вышла в коридор, отчётливо ощущая, как адреналин притупляет острый слух. Духота и многолюдность создавали ощущение сдавливающей в тиски комнаты, и Аня со всей присущей ей маниакальностью двинулась в сторону столовой. Отсутствие Вербы сильно сказывалось на ней, но ещё больше раздражало ощущение какой-то упущенной из вида важной детали. В голову закрадывались странные мысли, и, чтобы не увлекаться, Аня решила занять челюсти. Со стаканчиком чая и плюшкой она расположилась у малопосещаемых кафедр социологии.       Деталь нашлась, как только Герман уже не надеялась её распознать: лицо нового преподавателя, его манерность, мимика и интонации были похожи на недавнего собеседника с вокзала, который так же раздражал своей харизматичностью, сколь и притягивал. Эта мысль крамольно засела на периферии мозга, пока Герман уткнулась взглядом в деревянный плинтус коридора. Информации за последний час накопилось так много, что даже телефон не хотелось брать в руки. Несмотря на отправленные сообщения с просьбой о помощи Дашке и Белому.       — Малыш, — раздалось ближе, чем хотелось бы, мужским тенором, — тебя-то я и ищу. Не знал, что ты на четвёртом курсе уже. По виду малышня малышнёй.       Заново идентифицированный преподаватель подначивал её, даже не скрываясь. Александр Владимирович преодолел оставшееся расстояние между ними и сел рядом на лавку, закинув лодыжку на колено и облокотившись о стену. Его вид сквозил нерасторопностью и беззастенчивостью — качествами, абсолютно противоположными характеру Ани, и это заставляло её напрячься и быть настороже. Она чувствовала подвох, но не была уверена в том, есть ли он вообще и не придумала ли она себе чего-то.       — Спасибо за маршрут. Очень подробно было, — преподаватель оттолкнулся от стены, чтобы заглянуть ей в лицо и подарить одну из его плутовских усмешек. — Мой друг удивился, что я приехал быстро и на заблудился. Спасибо просил передать.       — Вы серьёзно? — не выдержала Герман, до сих пор игнорируя его присутствие рядом, и глянула в ответ с поднятой бровью. — Думаете, я поверю? Заливайте кому-нибудь другому.       Аня встала на ноги, увеличив дистанцию с преподавателем, поскольку терпеть его так близко казалось невыносимым. Она сделала это вовремя, поскольку мимо как раз проходила заведующая кафедры социологии и бросала заинтересованные взгляды. Аня очень надеялась, что завкафедры — не сплетница. Хотя Герман не была с ней знакома лично, но прецеденты создавать не хотелось: ей и без добровольцев удавалось создавать себе проблемы.        — Я бы залил, — не обращая внимания на прохожих, вкрадчиво произнёс преподаватель, — но приятнее слышать чужую благодарность, а не мою, разве не так? От моей ты сбежала.       Он сделал неопределённый жест ладонью, указывая на увеличенное расстояние между ними, и улыбнулся, действуя на нервы. Аня вспомнила, как буквально бежала по галерее вокзала прочь, лишь бы не пересекаться больше с ним... Какова ирония!       — Чего вы от меня хотите? — отмахнувшись от назойливых воспоминаний своего стыдливого бегства, Герман скрестила руки на груди и стала в позу. — Я не староста и полезной вам быть не могу. Я не состою в студсовете, не любимица всех преподавателей, даже не отличница, чтобы использовать меня как разменную монету в вашем увлекательном приключении преподавания. Если благодарность — единственное, что держит вас здесь, то я её принимаю и впредь считаю разговор исчерпанным. А теперь мне нужно идти на пару, не хочу опаздывать.       Кивнув в подтверждение своих слов в сторону лестницы, Герман потянулась за своей сумкой. Через пару минут должен раздаться первый звонок на следующую пару, а ей ещё предстояло дойти до аудитории проработок, занять удобное место и посмотреть, пришли ли ответы от друзей — ей срочно нужно с кем-то из них поговорить, иначе крышечка на её чайничке рванёт.       — У малыша зубки прорезались, — Александр Владимирович усмехнулся, словно нашёл Анин ответ весьма занимательным, и тоже поднялся на ноги. Поравнявшись с ней, он скосил глаза на её напряжённые хрупкие плечи и самодовольно растянул слова: — Лучше поспеши: я не люблю опозданий на свои пары.       Он воспользовался её замешательством и удалился в глубину коридора своей расслабленной походкой. Герман так и застыла с немым вопросом на лице. Она забыла, что, если этот плут заменяет Броненосца по всей дисциплине, то берёт и его группу проработок — то есть их группу — и ей придётся терпеть его целых две пары подряд в пятницу. Ситуация безвыходная.       В аудитории было не протолкнуться, потому что Александр Владимирович умудрился создать коллапс вокруг себя. Он взял по-свойски ключи от аудитории, а количество желающих пообщаться с ним со времён лекции не убавилось. Группа для проработок стояли редкими столбами около двери и даже не выглядели озабоченными хаосом. Аня подошла к опушке толпы и, поджав губы, удивлялась, как Белинский умудрился вырваться к ней на второй этаж без прилипал и свидетелей. Увидеть свою фотку в компании этого шута с сомнительными комментариями хотелось ещё меньше, поэтому со вторым звонком она просто направилась сквозь толпу в свою аудиторию.       Александр Владимирович попросил всех, кто не с его группы, вернуться к своим парам в расписании и почти деликатно закрыл перед ними дверь изнутри. Он не выглядел беспомощным или уязвлённым таким ушатом внимания, и Ане это казалось подозрительным: либо человек настолько привык ко вниманию, что без паники может руководить толпой, либо он прекрасно изображал контроль над ситуацией. Она выудила из сумки тетрадь и записала на полях дату вместе с новым фио преподавателя по практикам и продолжила внимательно наблюдать за его повадками.       — Вас многовато, — Белинский обвёл взглядом аудиторию, заглянув каждому в глаза, и задержался чуть больше необходимого на настороженном взгляде Герман, — или тут зайцы?       Он усмехнулся, и ребята тоже оживились. Аня не понимала этого веселья, но пока решила молча анализировать ситуацию и не высовываться. Поводов всё равно не много набралось. Тем более большая часть группы пребывала в приподнятом настроении, поскольку считала, что им достался “такой весёлый прогрессивный преподаватель”. Они предвкушали, каково будет с ним, и ловко подбрасывали уместные замечания вслух. В голову Герман внезапно пришло: может, и хорошо, что Белинский тратил учебное время на формирование хороших отношений с потоком. Она не знала, чем это обернётся, но, оглядываясь по сторонам, впервые видела таких заинтересованных однокурсников на занятиях, а не вне их.       — Мы обычно ходим всем составом на пары Иннокентия Брониславовича, — подала голос Геликонская, староста. — Кроме Вербы, все присутствуют. Она болеет.       Белинский кивнул не глядя, пока доставал списки, собранные на лекции у старост, и свой блокнот из рюкзака. Умостившись на столешнице ягодицами, преподаватель достал один лист из стопки и принялся водить по нему глазами. В аудитории стояла тишина с лёгкими неразборчивыми шепотками, но ему не было дела. Он шевелил губами, прочитывая фамилии, и изредка чему-то усмехался.       — Коростышев, — преподаватель невзначай стиснул лист, оставляя вмятины, и перевёл взгляд на студентов. Когда вверх поднялась рука парня из среднего ряда, он продолжил:       — А не твой ли отец работает в пограничной службе?       — Нет, дядя, — Коростышев был озадачен вопросом и не скрывал этого. — Вы знакомы?       — Да, — преподаватель хмыкнул неоднозначно: трудно было понять, при хороших или плохих обстоятельствах он знал дядю своего студента. — Ладно, говоришь, только Вербы нет?       Александр Владимирович перешёл на более нейтральную тему, и Геликонская тут же нахохлилась. Степень её важности всегда прямо пропорционально зависела от количества власти и качества ответственности, возложенной на не1. Разумеется, Настасья не была той любимой старостой, на которую вся группа молилась. Она прикрывала хвосты тем, кто ей нравился, и делала одолжения тем, чей долг ей мог пригодиться впоследствии. Собственно, по этой причине с Аней у них отношения не клеились. От подобного лицемерия выворачивало наизнанку, и Герман просто не могла смириться, что для кого-то такое поведение — в порядке вещей. Однажды она подарит старосте зеркало и пожелает почаще смотреться на свою двуликую натуру, а затем будет наблюдать за реакцией пойманного ужа на сковородке.       — И куда мир катится? Почти стопроцентное посещение. Не та молодёжь уже, — Белинский хмыкнул, удовлетворённый строптивым замешательством студентов, и отложил в сторону список.       — Вы ненамного старше нас, — тут же нашлась Филатова, подруга Геликонской, с которой они вместе сидели за первой партой.       — Тебе кажется, — весело усмехнувшись, преподаватель прошёл мимо неё к окну и принялся играться со створкой, желая, то ли открыть её, то ли вырвать с механизмом. — Ещё пару лет общения со студентами, и как закоренелый препод, перестану запоминать фамилии.       — У вас нет опыта преподавания? —в замешательстве произнесла сидящая на первой парте Алина и обернулась к группе. Герман обменялась с ней смутными взглядами и кивнула, разделяя беспокойство. Аню напрягал специалист для дипломников, у которого, возможно, нет опыта преподавания, судя по поведению.       — Я преподавал, — он плохо подавил смешок, который рвался изнутри, сочтя предположение Алины поводом для иронии, — но совсем не историю.       Что Александр Владимирович имел ввиду, осталось тайной. Герман уловила, по крайней мере, несколько двусмысленных отсылок, но поделиться ими было не с кем. Белый не отвечал, Дашка словно увлеклась дневным сном на своём домашнем карантине: сообщения о помощи так и остались висеть непрочитанными в чате. А единственная, разделяющая мысли Герман, душа сидела далековато, чтобы шептаться. Алина дала некоторую уверенность Ане, что она не сошла с ума в подозрениях: не слишком ли предвзята к новому преподавателю только из-за того, что они виделись при других обстоятельствах.       — Вы не похожи на препода, — аккуратно заметил Коростышев.       Аня глянула на него и поняла, что в их полку критически мыслящих людей прибавилось. Женя настороженно держался по отношению к замене Брони с вопроса про его дядю. Герман помнила рассказы одногруппника, что его дядю считали одним из самых неподкупных служащих, мимо которого не раз пытались провезти огромную контрабанду китайских товаров. И хотя в самом явлении не было ничего удивительного, да и торговый маршрут давно изведан и исследован, но Женя слышал однажды, что контрабандисты имеют высокую крышу, а его дядю не раз пытались подвинуть. Аня тогда ещё задавалась вопросом, стоит ли рассказывать такое всем в группе, но тактично промолчала, поскольку была не настолько близка с Коростышевым.       Герман покусывала изнутри щеку от ощущения некого зазеркалья. Мир, где преподаватель едва ли старше студента, где студент говорит в лицо “препод”, где тот может позволить себе сидеть на столе и вести неоднозначную публичную беседу, вызывал у неё несварение. Булка, съеденная на перерыве, встала комом в желудке, и даже чай не помог. Или присутствие тогда Белинского изрядно подпортило ей процесс пищеварения.       — Я похож на себя, — сделал акцент преподаватель, возвращаясь к своему столу, — как бы ни выглядел и кем бы ни назывался. Это дипломатия, и о ней мы как раз и поговорим.       Несмотря на лёгкий балаган, Белинский прекрасно управлялся с речью перед не сосредоточенной толпой. Он не делал замечаний, а лишь проницательно смотрел, и на Анин скептический взгляд относительно некоторых выражений отвечал чуть более пристальным вниманием, чем того требовали приличия. Герман чувствовала себя неуютно, пока не задалась вопросом, с какой стати. Она четвёртый год учится в этом учебном заведении, куда он пришёл накануне, считай. Почему она вообще испытывает такой спектр эмоций?       Затерявшись где-то в роще стыда и непонимания, Аня догадалась, как далеко убежала от выстраивания взаимоотношений с людьми. За четыре года у неё один постоянный контакт — Дашка. Наверное, среднестатистически одной подруги недостаточно, но Вербе Аня посвящала почти всё свободное время. Они как сёстры. Их мамы, с похожими судьбами, тоже стали подругами. Единственная разница в том, что тетя Алла просто в разводе, а Анина мама — вдова.       В голову ворвались дикие воспоминания. Всё та же картина перевёрнутой пожёванной машины, как и десятки тысяч раз до сегодня. Герман снова видела покалеченное тело, слышала вопли прохожих и сирену с мигающими синими маячками скорой, которая застряла в той же пробке, что они пытались объехать. Звуки усиливались, и Ане хотелось заткнуть уши в своей голове. Она не знала, как прекратить этот гомон и остановить тягучую накатывающую негу мазохизма. Приступ схватил её за ступню хлёсткими тонкими пальцами и подбирался всё выше, словно восходящий паралич. Под веками пузырились горячие краски, а в глазах пекло от подходящих слёз.       — Как её зовут? — раздалось на окраине Аниной зоны слышимости, но внимания низкому тембру Белинского девушка не придала. — Герман! Ты с нами или улетела вертолёты ловить?       Его голос звучал громче привычной тональности, и Аня с треском катапультировалась из собственных кошмаров прошлого. Несколько слёз упало на парту, и она, опустив голову, принялась их вытирать, как можно более незаметно. Лицо обжигало то ли от внимания, то ли от пережитого в голове стресса. Ощущения загнанной в угол крысы и (то что обязательно произойдёт) однозначной ликвидации набивали невидимые татуировки на её коже.       — Д-да, всё в порядке, — голос подвёл Герман сиплым бормотанием, а тыльная сторона ладоней почти вся была мокрой.       — Если нужно выйти, выходи.       Белинский поглядывал на неё боковым зрением, стараясь придать неважности прецеденту. На него ориентировались все студенты, и если бы он позволил себе обратить на Аню прямое внимание, то и однокурсники сделали бы то же самое. Герман понимала это и была благодарна преподавателю за то, что он наблюдал аккуратно. Сейчас момент слабости, который ей самой не нравился. Меньше всего она хотела напоминать о том, что на самом деле хрупкая и неустойчивая.       Александр Владимирович изучал свои заметки в блокноте, когда Аня нервным шагом покинула аудиторию. Он обвёл быстрым взглядом группу, чтобы понять, у кого такое поведение однокурсницы вызывает насмешку, а у кого — сочувствие. Соответствующие выводы подтвердились: эта Герман была определённо непростым орешком.       Аня выскочила за дверь и на пути к уборной ей никто не встретился. Телефон в кармане завибрировал, и она взяла его, едва вытерла руки бумажными полотенцами.       “Во что ты там уже вляпалась? Вызывать скорую?”       “Или я не умру от смеха?”       Белый был, как всегда, вовремя, и его глупая несведущая шутка всё-таки вызвала у Ани улыбку.