Hit me harder

Сердце глухо билось о грудную клетку, но я всё равно продолжала методично стягивать с себя вещи. Я была не в том состоянии, чтобы детально продумывать план своих действий, потому поступала по наитию. И что-то внутри меня подсказывало, что пробраться в душевую к Роготневу – единственное правильное решение. Мне яростно хотелось доказать, что я уже взрослая девочка, сделать так, чтобы он не мог относиться ко мне как к ребёнку, даже при всём желании, а потом уйти, чтобы он понял, чёрт возьми, что нихрена во мне не осталось к нему каких-либо чувств. Что мне глубоко на него плевать. Поступить, как типичный мужик: использовать и помахать ручкой. И пусть Андрей давится моим равнодушием и своими попытками доказать, что я маленькая влюблённая дура, а он просто до офигения деловой, настолько, что не мог найти времени заглянуть в зал, когда здесь бывала я. Это казалось смешным, потому что ребёнком на деле был он сам. Сначала попытки меня задеть, как подёргать за косички понравившуюся девочку, потом игнорировать, словно обидчивый мальчишка, и, как вишенка на торте его идиотизма, пытаться доказать, что вовсе ему нет до меня дела. Я уже проходила что-то подобное, в детском садике, кажется. Я не знала, что творилось у него в голове, и, если честно, не была уверена, что готова копаться в его тараканах, потому просто решила обернуть своё обнажённое тело полотенцем и направиться на поиски приключений. Мужскую и женскую раздевалку разделял небольшой коридор, и так как время было относительно позднее, и зал практически опустел, я не боялась случайно напороться на кого-то. Вещи были разбросаны только у одного из шкафчиков: похоже, из парней тут оставался только Андрей, но я всё равно на всякий случай заперла дверь в раздевалку, чтобы любопытный дядя Миша или случайный посетитель не смогли зайти внутрь. Дверь в душевую, как и всегда, была приоткрыта. Надобности ставить новую щеколду не было: девчонки вряд ли бы стали подглядывать за парнями, тем более для этого им пришлось бы пройти через всю раздевалку. Несмотря на всю свою напускную уверенность в собственных действиях, каждый шаг давался с трудом. Чёрт побери, это слишком волнительно, знать, что между тобой и мужчиной твоей мечты всего несколько метров. И ты идёшь к нему не ради вашего светлого будущего, а чтобы трахнуться с ним и забыть. В моей голове было осознание того, что вряд ли такое забудется, но пошёл он в задницу, этот взрослый мальчик, раз считает, что со мной можно так разговаривать и так поступать. Свет горел только над самой дальней кабинкой, благо, они закрывались только шторками светло-голубого цвета. Как-то некстати я стала задумываться о стереотипах, навязываемых нам обществом, потому что в наших душевых шторки были розовые, с нелепыми цветочками. Но дурацкие мысли как-то очень скоро отошли на второй план, когда я услышала раздражённый голос Роготнева и глухой удар. Как типично, вываливать агрессию на ни в чём неповинную стену. – Долбанная сука! – снова звук удара. Зря ты так, Андрюша, ремонт здесь давно не делали, плитка старая, отвалится ещё. – Долбанная, долбанная сука! Идиотка малолетняя. Чтоб тебя! Мои брови поползли вверх в удивлении. Было не слишком сложно догадаться, что милый Андрей сейчас именно меня осыпает комплиментами. – И что же я такого сделала, мой хороший? – я чуть отодвинула шторку в сторону, упёршись плечом в стенку, отделяющую соседние кабинки, и опустила глаза на подтянутую задницу Роготнева. Но тут же подняла взгляд, потому что парень смотрел на меня через плечо. Впрочем, я была бы не я, если бы не успела насладиться бронзовым цветом его кожи, и тем, как сексуально стекала вода по ямочкам на его пояснице. – Какого хрена, Розанова? Вали отсюда, пока я не позвал Михалыча, – парень раздражённо повёл плечами и отвернулся. Его плечи были напряжены, оттого мышцы спины всё время находились в движении. Хотелось провести рукой вдоль его позвоночника, чтобы он немного расслабился. – Ого, это я за последние полчаса из «мелкой» выросла в «Розанову»? Приятно, – я стянула с себя полотенце и повесила на крючок, делая пару шагов вперёд по влажному кафельному полу. Я сегодня так и не успела позаниматься, поэтому в душе не нуждалась. Но вот в душе с Роготневым, нуждалась, ещё как. И, определённо, в холодном, потому что рядом с этим парнем становилось слишком горячо. – А Михалыч нам зачем, Андрюш? Ты боишься, что один со мной не справишься? – Просто. Закрой. Рот. Я даже как-то опешила. Не то чтобы мы расстались на позитивной ноте, но чем была вызвана такая откровенная агрессия в мою сторону, мне было непонятно. – Как грубо. Я почувствовала мурашки на пояснице, когда дотронулась напряжёнными сосками до влажной и тёплой кожи его спины. Я скользнула ртом вдоль углубления между его лопатками, но самым сладким было то, как Андрей дёрнулся от прикосновения моей ладошки к его животу. Руками он по-прежнему упирался в стену, на которой я увидела розовые разводы от крови. Рядом с такими мужчинами течёшь и боишься одновременно. Хотя я была уверена, что мне он никогда не причинит боли. И эта уверенность была такой по-детски наивной. Потому что передо мной стоял совершенно незнакомый мне человек, с которым за всю жизнь я даже ни разу нормально не разговаривала. Но тянуло к нему просто с нереальной силой, и сопротивляться я была не намерена. Нежно прижавшись щекой к его спине, я улыбнулась. Сама не знаю, почему. Просто всё казалось таким правильным, несмотря на то, что мы даже не были приятелями. Словно я все восемнадцать лет жила только для того, чтобы сейчас стоять позади него в душевой кабинке и ласкать кончиками пальцев его грудь и живот. – Оля, уходи, пожалуйста, – его голос дрогнул, когда моя ладонь чуть сжала его член у самого основания. Скользить рукой по твёрдой гладкой поверхности – верх блаженства, и пусть подавятся те люди, что утверждают, что нельзя получить удовлетворения, доставляя наслаждение своему партнёру. Потому что сейчас, чувствуя, как его естество напрягается ещё больше в моих руках, слыша его приглушённые всхлипы, мне хотелось сдохнуть от удовольствия, которое опускалось теплом к моей промежности. – Пожалуйста, малыш. – Ты просишь меня уйти или продолжить? – я чувствовала себя искусительницей, маленькой богиней, которая управляет огромным скандинавским богом. – Не молчи, я ведь не знаю, что мне в итоге делать, – держу пари, он чувствовал мою лукавую улыбку кожей своей спины. Наверное, именно поэтому он отчаянно застонал и прислонился лбом к кафелю на стене. – Я тоже не знаю. Я нихрена не знаю. Андрей почти задыхался только от движений моей руки на своём члене. И я почти расслабилась, наслаждаясь его мальчишечьими стонами, когда была грубо дёрнута за руку и прижата к стене. Наверное, мой взгляд был чересчур затравленным и испуганным, потому Роготнев тут же чуть смягчился, ослабив хватку на моих запястьях. – Андрей, я… – Ты чего добиваешься, а? – я молчала в ответ, потому он дёрнул меня за плечи, чуть приложив затылком о стену. – Если это очередная попытка доказать, что ты не ребёнок, то можешь валить, ясно? Я уже понял, да. Ты очень взрослая, отлично дрочишь малознакомым мужикам, возьми себе медальку за талант. И чего он на меня злится? – Я тебя знаю уже очень давно, и почти всю свою юность была без памяти в тебя влюблена, – я взяла его лицо в свои ладони, заглядывая в глаза. Не знаю, как мне это удавалось, но он успокаивался. – Не знаю, прав ты или нет, возможно, во мне играют гормоны, или те самые остатки детской влюблённости, но сейчас я вижу перед собой красивого возбуждённого мужчину, который хочет меня не меньше, чем я его. Так к чему эти попытки задеть меня за живое или унизить? Кто из нас ещё ребёнок? Роготнев разочарованно покачал головой и отвернулся, избегая моего взгляда. Он по-прежнему вжимал меня в стену, его член по-прежнему упирался мне в живот. А ещё мы по-прежнему перебрасывались никому не нужными фразами, хотя оба хотели совсем другого. Меня поражало то, насколько приятным казалось просто стоять рядом с ним. Секс с моим бывшим молодым человеком всегда был каким-то неловким, хотя я у него точно была не первой, что уж говорить о том пьяном трахе с моим одноклассником, который, благо, я почти не помнила. А с Андреем было комфортно. И я знала, что вряд ли забуду секс с ним, несмотря на то, что он пока не решался приступать к активным действиям. – Вот так ты хочешь, да? В замызганной душевой кабинке, чтобы я отодрал тебя, как шлюху, прижав к стене? – Какая к чёрту разница, где… – Большая, Оля. До охуения огромная разница. Почему, когда я мечтал о том, как занимаюсь с тобой любовью, я представлял мягкую кровать, балдахин и свечи, а ты согласна на эту дешёвую и беспонтовую еблю? Мечтал о том, как занимается со мной любовью. Что? – Андрей, ты чего несешь? Если ты думаешь, что всё это смешно, то ты явно должен знать, что не очень, – а в ответ он продолжал молчать, неотрывно смотрел в мои глаза, словно боясь опустить взгляд ниже, и цеплялся пальцами за мои плечи, хоть его руки всё время норовили скользнуть вниз по влажной коже. – Когда это, интересно, ты стал мучиться эротическими фантазиями? Когда мне было тринадцать, и я была плоской, как твои шутки? Или, может, за эти две недели после нашего пятиминутного разговора. Как мало тебе, оказывается, было нужно, – Роготнев снова порывисто дёрнулся в мою сторону, приближая своё лицо к моему. Когда соприкоснулись наши носы, парень позволил себе опустить взгляд на мои губы. – Так когда? – Блять, всегда, Розанова, – всего на секунду я задохнулась, потому что он яростно прижался своими губами к моему рту, даже не целуя, а словно всё ещё пытаясь избавиться от наваждения. Или наказать. А потом снова отстранился. – Я клянусь, я уже не помню времени, когда не думал о тебе. Это выводит меня из себя. Одним движением он пресёк все собственные попытки остановить это безумие, остановить эти лихорадочные вздохи и колкие взгляды, потому что обеими руками сжал мою пятую точку, вынуждая раздвинуть ноги и оказаться прижатой к стене. Роготонев не целовал меня, зато вылизывал мою шею так, словно знал, что последний раз в жизни держит в руках женское тело. А я таяла и теряла нить разговора. Где-то на затворках сознания мелькала мысль о том, что эти ребусы меня уже окончательно сводят с ума. Как и его губы, которые чертовски нежно ласкали мои соски. Я не знала, куда деть руки, не знала, как снова начать нормально дышать. Лишь сжимала бёдрами его талию, чтобы ему было чуть легче меня держать, и судорожно всхлипывала. Хотелось большего, хотелось почувствовать в себе его твёрдость, но он медлил, что-то невнятно бормоча мне в шею. – Не тяни, Андрей, серьёзно. Я уже готова. – Зато я не готов, – с этим я бы могла поспорить, потому что чувствовала, как его каменный стояк упирается в мою ягодицу. – Вот ты не могла вырасти толстой или очень уродливой, а? Чтобы я спокойно выдохнул, когда тебя увидел? Ты специально выросла такой до охуения горячей, чтобы крышу сносить мне, мудаку? Вообще-то, да. – А как же блондинки по средам и рыженькие по пятницам? – Пошли они все к чёрту, – не разрывая контакта глаз, он медленно вошёл в меня, позволяя мне расслабиться и немного привыкнуть. И больше не двигался, словно в ожидании разрешения продолжить. – Я думал о том, что буду у тебя первым. Хотел, чтобы только я знал, каким чувственным может быть твоё тело. А потом увидел твои новые фотографии и понял, что поезд уже наверняка ушёл. Но я не мог вернуться, хотя хотел, иногда даже слишком. Мои дрожащие руки обнимали его шею, и я металась между своими ощущениями. Я не понимала, чего хочу больше: насадиться на его член глубже или выслушать до конца. – Объясни мне. – Не сейчас, – сказал, как отрезал. А потом, ему словно сорвало клапан, потому что он стиснул моё тело в своих медвежьих объятиях так сильно, что я услышала хруст собственных рёбер. А потом стал яростно вбиваться в моё тело, уткнувшись лбом в изгиб моей шеи. Кожу сводило от кайфа, и я висела на нём, позволяя задавать нужный ему ритм, старалась не давать ему знать, даже когда было немного болезненно терпеть его размашистые толчки. Потому что чувствовала: ему это нужно больше, чем мне. Так нужно, что Андрей хрипел, посылая вибрации по моему телу. Так сильно, что я терялась в ощущениях, не понимая, что вообще происходит. Максимально близко, максимально остро, чувствуя каждый миллиметр его кожи. Я не стонала, когда кончала, потому что вода била в лицо, и я практически задыхалась. А он не поднимал на меня глаз, когда выходил из моего тела и отпускал меня в надежде, что мои трясущиеся колени таки не позволят мне упасть. – Приведи себя в порядок, я буду ждать тебя в раздевалке. Если я посмотрю на тебя ещё раз, мы отсюда никогда не выйдем. Я, словно под гипнозом его голоса, постояла под душем ещё пару минут, приводя дыхание в норму, смывая с бедра остатки его семени и осознавая произошедшее. Почему всё представлялось совершенно по-другому? Андрей уже начал переодеваться, когда я, завёрнутая всё в то же полотенце, осторожно вышла из душевой. – Ты не обязан мне ничего объяснять, правда, – парень бросил на меня мимолётный взгляд и тут же отвернулся. Натягивая на себя футболку. – Но мне бы хотелось понять, что всё это значит. И иногда, правда, лучше не знать. Просто понимание этого приходит после того, как ты всё выслушиваешь и начинаешь тихо сходить с ума. – Вообще, я тогда никому не говорил, что ты мне нравилась. Ты была красивой девочкой, даже слишком, – Роготнев начал издалека, словно рассказывал уже давно известную всем историю, потому я замерла на месте. – И я никогда не смел думать о тебе в этом отвратительном и пошлом ключе: у меня были девушки, был секс. Я вряд ли тогда хотел тебя, но ты мне нравилась. И я допускал мысль о том, что будь ты постарше, мы бы с тобой встречались. Я собирался поступить в наш университет, продолжить заниматься боксом, наблюдать за тем, как ты растёшь и меняешься. Чтобы потом влюбиться в тебя без памяти, – Андрей грустно улыбнулся, а потом укоризненно посмотрел в мои глаза. – Не смотри на меня так, я всегда был романтиком, мужиком надо быть на ринге, на работе и в постели, в остальных случаях можно быть плюшевой зайкой. Он пытался шутить, но мне было совершенно не до смеха. – Почему тогда ты уехал? – Я однажды сидел и наблюдал за тем, как ты висишь на груше, пытаясь её колотить. У тебя получалось из рук вон плохо, мне бы хотелось тебе помочь, но я тогда уже догадывался о твоих чувствах, уж больно внимательно ты за мной наблюдала всё время, потому не стал лезть, – Андрей натянул на себя джинсы и засунул ноги в белые кроссовки. – А потом ко мне подсел твой отец. А я сдуру ему сказал, какая же у него красивая дочь, и что когда она вырастет, я на ней женюсь. Он схватил меня за шкирку и отволок в коридор, пару раз ударил по лицу, но я, конечно, не смел ему отвечать. Твой папа кричал, чтобы я не смел к тебе приближаться, что я ещё за всё отвечу, и пригрозил, что если я не уеду из этого города, то он сотрёт меня в порошок. Конечно, он ничего мне не объяснил, и я попытался выведать что-то у дяди Миши. Он, похоже, всё знал, но направил меня поговорить к твоей матери, мол это не его дело, а ваше, семейное. И я поехал, – Роготнев как-то устало сел на скамейку, откинулся на шкафчики спиной и закрыл глаза. – Твоя мама – чудесная женщина. Она показала мне твою комнату. Я рассматривал твои фотографии с щенячьим восторгом, представлял, какая охренительная ты будешь, когда вырастешь, и даже ругал себя за эти мысли. Как оказалось, не зря, – он поднял глаза, встречаясь со мной взглядом. – Твой отец нашёл дневник, который ты вела в то время, где во всех подробностях описывала, как занимаешься со мной сексом. Я не читал, что именно там было написано, не знаю, в какой форме, но твой папа, похоже, решил, что я тебя совратил, раз ты пишешь такое. Я почти уверен, что тебя даже водили к гинекологу тогда, а на меня не накатали заяву лишь за неимением доказательств и наличием твоей девственности. Вот поэтому я уехал. Поэтому, когда приезжал, выбирал дни, когда тебя здесь нет: Михалыч понял мою ситуацию, потому предупредил, по каким дням ты занимаешься. А пару недель назад я намеренно заехал сюда, чтобы увидеть тебя, чтобы понять, что весь этот бред – в прошлом, что это останется только воспоминанием. Но, как видишь, всё в очередной раз пошло по пизде. Я не буду с девчонкой, которая мне нравится, и всё, чего я достоин, это дешёвый трах в грязной душевой кабинке. И лучше, если твой папаша об этом не узнает. Не хочу проблем, если честно. Роготнев подорвался с лавки и натянул на себя чёрную толстовку. А я вдруг почувствовала, как к моему горлу подбирается комок, что мне безумно хочется его остановить, но я понимаю, что просто не смогу выдавить из себя и слова. – Я могу… поговорить с папой. Рассказать ему, что я всё это выдумала. Это же было что-то вроде… просто рассказы, ну знаешь? Гормоны, все дела… – Да, Оля. Знаю. У меня всё в порядке с головой, и я прекрасно помню, что не дотрагивался до тебя. Ну. До сегодняшнего дня, – закинув рюкзак на плечо, Андрей подошёл ко мне, съежившейся на лавке, и сел на корточки напротив. – Ты не злись на меня, ладно? Это я сейчас всё так спокойно и с шутками рассказываю, потому что прошло уже четыре года, и эмоции немного поутихли. И мне, если честно, больше всего сейчас хочется взять тебя за шкирку и утащить домой. Но, как думаешь, как отнесется твой отец к тому, что у тебя какие-то отношения с тем самым педофилом, которого он угрозами вытурил из города пару лет тому назад? Я знаю, что я не виноват перед тобой ни в чём, но я не хочу, чтобы у тебя, Оля, были проблемы в семье из-за меня. Так что не нужно разговаривать с папой. Я могу не ходить в этот зал, чтобы не мозолить тебе глаза. Хорошо? Маленький поцелуй в уголок моих губ не стал точкой в нашем разговоре. Потому что я, та самая маленькая Оля, намного сильнее, чем многие обо мне думали, думают, и будут думать потом. Это моя жизнь, и только я могу ей распоряжаться. Ни родители, которые смели копаться в моих вещах и делать поспешные выводы, ни Андрей, который сам решил, как правильно мне поступить и что делать со всей этой ситуацией. Только я. Я позволила Роготневу уйти в тот вечер, чтобы через пару дней заявиться с дорожной сумкой на порог его квартиры, признаться, что наговорила всего родителям и ушла из дома, и в наглую оккупировать его ванную комнату, потому что в нашем доме уже несколько дней нет горячей воды. И это было единственным правильным решением. Потому что этот выбор был сделан мной. Родители побесятся и поймут, что в своё время были виноваты сами. Михалыч простит, что следующие две недели я навряд ли появлюсь в зале. А Андрей осознает, что я достаточно взрослая не только для того, чтобы трахаться, но и чтобы разгребать окружающее дерьмо самостоятельно. В кровати напротив, обнимая подушку, лежит Роготнев, который обещал дождаться, как я выйду из душа, но уснул, съёжившись, словно взъерошенный котёнок. В кровати напротив, обнимая подушку, лежит парень, ради которого хочется сорваться из дома, послать всё нахер, и наслаждаться. Именно поэтому, мои хорошие: Пошло оно всё нахер.