Среди Эпох

5.

Непередаваемое ощущение — путешествие среди Эпох. Падение, взлет, снова падение. Душа парит, светясь и радуясь. И вдруг испытывает неведомый страх, отчего хочется кричать и плакать. А потом снова взлет — и все повторяется. Джи Мун любил подобные развлечения, поэтому блуждал во времени, когда ему этого хотелась. Такова сущность всех Пророков, чего с них взять? Они не привязываются к какому-то определенному пространству, они идут дальше, если считают, что дела в заданной Эпохе уже закончены. Иногда они забирают с собой какую-нибудь душу, примеряя на себя роль ангела. Но чаще всего путают карты создателям. Такая вот промежуточная сущность среди богов и демонов — Пророки. Джи Мун был одним из них. Старший Пророк в свое время сказал, что из Муна не выйдет толк, поэтому поручил ему самое противное задание — соблюдение исторических закономерностей. Проще говоря, если душа по какой-то причине вдруг оказывается не там, где надо, Джи Мун обязан препроводить её на место и подкорректировать Историю. Но иногда происходят казусы… Вот с Го Ха Джин произошла как раз такая неувязка. По ошибке, а Джи Мун пенял на Затмение, её душа отправилась не туда, где ей надлежало появиться, а отправилась прямиком в прошлое. Да еще и в Эпоху Корё. Да еще и в королевскую купальню. Да еще и в тот момент, когда там находились принцы! Срочно надо было что-то предпринять, но Джи Мун замешкался. Воздух так искрился вокруг этой девчонки, привлекая всех, словно мотыльков на свет, что пророку стало интересно — а что же будет дальше? И он задержался в Корё. Хотя, чего уж кривить душой, он любил это время. Вот даже оказалось, что он как раз проживал одну из своих жизней именно в этот момент, и именно здесь… Он предвидел то, что принцы очаруются гостьей из будущего. Уж больно миленькая она была, смелая да смышленая. Таких девушек в ту пору было не сыскать. Вот и поразила Ха Джин мальчишек. Хотя, какой же она была Ха Джин? Самая что ни на есть Хе Су. И к этому миру привыкла быстро, и симпатию Восьмого принца завоевала. Даже успела поставить синяк Десятому. Вот только Четвертый принц все спутал… Притягивал к себе взгляд Хе Су, манил, сбивал её с толку, защищая и отталкивая одновременно. И чувство зарождалось в их душах доселе неизведанное. Не было еще такой Любви в Истории, пророк знал это. Поэтому радостно и одновременно больно было наблюдать за её ярким полыхающим светом — словно против Солнца смотреть. Наверное, поэтому не смог простить себе смерть Су. Наверное, именно поэтому, блуждая по стране, оставив Императора в одиночестве, Джи Мун наконец-то решил: ну, её к демонам собачьим, Историю эту. Надо что-то менять. — Хе Су я к вам вернуть не смогу, — говорил звездочет-пророк Его Величеству, — потому что она свою жизнь в этом мире худо-бедно прожила. И след свой здесь оставила. А вот вам, прежде чем мы попробуем что-то сделать, придется пройти весь путь, а на это потребуется ох как много сил и терпения, мой Император. — Сколько? — серьезно спросил Правитель, ничуть не сомневаясь в своей выдержке. Откуда ж ему было знать, что до заветного времени отправления в мир Хе Су придется мучительно ждать еще десять лет. — Долго, — только и ответил Джи Мун. И тут же с улыбкой заметил, как Император задумчиво наблюдает за дочерью, тренирующейся с мечом под неусыпным контролем Ён Чжо. Что ж, ему еще есть чем заняться в этом мире, в этом пророк был уверен. И начались годы ожидания. Иногда Джи Мун сомневался в своих возможностях, но тут же одергивал себя, мол, не тушуйся, старик, ты знаешь, что делаешь. И искал. Искал все возможности соединить этих двоих вновь. Потому что нельзя оставлять их историю недосказанной. Су и Со просто обязаны быть вместе… Незадолго до смерти Император слёг. Лишь изредка он приходил в себя, пытаясь оглядеться и вспомнить, где он находится, в какой Эпохе. И каждый раз разочарованно закрывал глаза, тихо шепча: — Все еще здесь… Порой, правда, если среди тумана бессознательности он замечал Джи Муна, то обязательно спрашивал: — Как там Су Мин? И слушал, пытаясь не провалиться в забытье, о том, как там поживает его дочь. * * * Несмотря на сопротивление Совета, Его Величеству удалось выдать Су Мин замуж за того, кого она любила. Но битва была нешуточной. Советник Пак, приближенный к Императрице и её клану, упорно пытался откупиться принцессой перед северными Чже*, чтобы укрепить свои и без того сильные позиции при дворе. Женихом Су Мин мог оказаться сорокалетний совершенно незнакомый мужчина с сомнительной репутацией, уже имеющий двух жён. И Император подобного позволить не мог. — Девушка выйдет замуж за капитана Мин Ён Чжо. И это обсуждению не подлежит! — не повышая тона, но достаточно грозно говорил Кванджон. Уже тогда он был болен. Лёгочный недуг ослаблял его. Но сил для того, чтобы отстоять будущее дочери, пока хватало. И не мог он доверить Су Мин кому-то другому. Только этому мальчишке он мог её отдать, зная, какие отношения, какие чувства зародились между юными возлюбленными еще несколько лет назад. А теперь, когда Ён Чжо получил звание капитана Императорской армии, другие варианты и вовсе не рассматривались. К тому же за дочь очень просил Четырнадцатый принц, а Император предпочитал отдавать долги. Пусть и несколько с опозданием… Кванджон был благодарен брату за то, что столько лет тот хранил верность и трепетную любовь к ребенку, который так сильно напоминал ему о безответной и трагической любви. Ван Чжон был самым настоящим лучшим другом Су Мин. Это он рассказал девочке о великой любви между молодым Императором и красавицей Хе Су. Это он оберегал покой принцессы, несмотря на все опасности, подстерегающие её во Дворце. Это он заставлял её учиться и постигать военное ремесло, что позволило Су Мин снискать славу величайшей воительницы современности. На первый взгляд хрупкая и нежная девушка могла выступить в бою против десятерых хорошо вооруженных солдат, чему Ван Чжон однажды стал свидетелем. И был горд за приемную дочь. И не преминул похвастаться Императору. Правда, его реакция была не столь однозначна… В общем, Четырнадцатому принцу не стоило рассказывать подробности брату. А еще Су Мин потрясающе красиво пела… Кванджон доверял Ван Чжону дочь, словно вверял собственную жизнь, и в преданности брата не сомневался никогда. Поэтому он даже не дал закончить прошение, стоящего на коленях Четырнадцатого принца, а молча подошел к нему, помог подняться, и просто сказал: — Если ты доверяешь капитану Мин, то слов больше не надо. Сыграйте свадьбу немедленно. И передайте благодарности генералу за такого сына… Больше Кванджон в тот день ничего не сказал. Он горько глотал боль и отчаяние, закрывшись в своих покоях, и никого не пускал. Он корил себя за былое слабоволие, за нетерпимую доверчивость, за внушаемость. Он не мог себе простить, что, послушав Восьмого принца, отвернулся, отказался от Хе Су, не позволив ей даже объясниться. Он готов был умереть за неё, и в то же время не смог простить ей былое увлечение… Каким эгоистом он был? Как его душа смогла выдержать и не почернеть от ужаса необратимости последствий с такой-то слабой волей? Как он мог потерять самое дорогое, что у него было и не заплатить за это? Ведь нестерпимое одиночество, сопровождающее его всю жизнь, лишь изредка скрашиваемое присутствием дочери, — очень малая часть наказания. И сколько еще всего нужно сделать хорошего, чтобы хотя бы немного откупиться от забвения? Потому что если Джи Мун не прав, и Кванджон не сможет найти Хе Су в других мирах, ему останется лишь один путь — прямиком в ад, каким бы он ни был. Перебирая в голове горестные мысли, Император следил за медленным движением облаков в темнеющем небе и в душе надеялся, что дочь простит его за всё: за то, что отказался от неё перед всеми; за то, что не сберег её мать; за то, что допустил сплетни при дворе, поддавшись умелому давлению со стороны. Он надеялся, верил и безгранично её любил, мечтая когда-нибудь рассказать о девочке Хе Су. Он не смог передать дочь жениху, не смог поздравить молодоженов так, как он хотел, потому что это претило дворцовому этикету. Император мог только одарить свою «племянницу» и её мужа чем-то очень дорогим, выказав тем самым свое расположение. И только… Ни поцеловать Су Мин, ни обнять её он не мог. Он не был ей отцом в отличии от Четырнадцатого принца. И угнетала Кванджона одна лишь мысль: «Каким бы правителем ты не был, сколько свободы ты себе не позволял, есть то, против чего не может устоять ни один Император — Дворец и его интриги»… Су Мин позволили зайти к Императору, когда первые звезды зажглись на небе Корё. — Спасибо вам, Ваше Величество, — прошептала она тогда и положила свои ладони поверх его — морщинистых и огрубевших. Только ей он мог позволить столь фамильярный жест. Хотя, он мог позволить ей всё, если, конечно, это не противоречило закону. — Спасибо вам за то, что не отдали меня в клан Чже, я бы не знала… Она не смогла договорить, а лишь мягко обняла постаревшего как-то в раз отца и заплакала: — Я никогда этого не забуду… 6. — Напомни, Джи Мун, для чего ты это все делаешь? — бормотал себе под нос звездочет, переписывая из свитков схемы созвездий. — Ах, да, любовь… Он каждый вечер усиленно трудился, чтобы подготовить угасающего Императора к переходу в другую реальность. Долго объяснял ему, как не стоит себя вести в том мире, где он может оказаться, и забыть о том, что он великий Кванджон — четвертый Император Корё. Рассказывал, что в возможном мире Хе Су нельзя убивать людей мечом и стегать плетьми за любую провинность. В мире Хе Су не вешают людей, не скачут на лошадях без особой надобности, не подавляют восстания кровопролитием. Правителей в её мире выбирают народным голосованием, а не передают страну по наследству. И уж точно там не убивают за трон… Много всего он успел рассказать Императору. Но только один вопрос остался так и не решенным. — Она меня простила? — как-то спросил у звездочета Его Величество. Джи Мун надолго задумался тогда, пытаясь подобрать слова, чтобы не расстроить Кванджона и в то же время не дать ложную надежду. Он многое хотел сказать. Например, напомнить о том, что на глазах Хе Су буквально растерзали её единственную подругу, чего она так и не смогла забыть. О том, что, родив красавицу дочку, Су умерла практически в одиночестве, мечтая лишь о том, чтобы больше не вспоминать. О том, что она до последнего вздоха ждала своего любимого. О том, что во многом по вине Ван Со, из-за его неугомонности, мстительности и неосмотрительности, она оказалась брошена всеми и забыта, как сон. Но нельзя было не вспомнить и того, что Хе Су любила Четвертого принца больше собственной жизни, готовая на унижения и вечные страдания ради него. И что сейчас, будучи в своем мире, где-то в параллельной вселенной, она мечтает о встрече с ним, горюя по утраченным чувствам. Горюя по утраченной любви. Но сказал он только одно: — Она любит вас, Ваше Величество. А о прощении вы сами её спросите. Хотя каков будет ответ, догадаться не трудно. И Император вздохнул в облегчении. Он верил Джи Муну. Потому что иначе уже не мог… * * * Два долгих года он восстанавливал свою память. Шел мелкими шажками к заветному дню. В мире, где он был чужим, имел другое имя, другой статус, странным было всё. Небо, солнце, воздух, люди и даже воспоминания. Такие чужие, такие далекие, но все такие же бередящие едва забытые раны. Он больше не был ни принцем, ни Императором. Теперь то, что он имел, звалось бизнесом. Еще одно странное слово, как и язык, на котором приходилось говорить. По иронии судьбы человек из далекого прошлого, воин, владеющий всеми видами оружия своей Эпохи, управлял школой восточных единоборств. Он обучал молодых ребят таким вещам, которые были для него обыденностью в том, оставленном навсегда, мире. Его ученики удивлялись переменам, случившимся с учителем Хан Ганом после автокатастрофы, но с открытыми ртами наблюдали за его движениями, вслушивались в его едва ли понятную речь, учили историю боевых искусств. Их сонбэ стал еще более загадочным, чем был, но вызывал неподдельное восхищение. После того, как учитель Хан Ган вернулся из реабилитационного центра, изменившийся до неузнаваемости — суровый и задумчивый, он, потерявший память, знакомился заново со всем, что его окружает. Он учился писать и читать, учился водить машину, несмотря на то, что имел довольно долгий водительский стаж. Хан Ган словно бы узнавал свою жизнь с новой, какой-то непостижимой для него стороны. В свои тридцать с небольшим лет в некоторых вопросах он оставался совершенно наивным, но с каким-то необъяснимым рвением постигал историю Кореи чуть ли не с самого её основания. И в этом, хотя во многом другом тоже, Ли Хан Гану стал помогать невесть откуда взявшийся историк Мун, присутствовавший в Школе практически ежедневно. Этот худощавый и смешливый человек порой настораживал молодых бойцов своим проницательным взглядом, однако истории, рассказываемые им в редкие минуты отдыха между тренировками, были такие объемные и красочные, что заставляли слушать их, не переставая. Со временем ученики привыкли к странностям сонбэ. Иногда они помогали ему в каких-то абсолютно простых бытовых вопросах, поражаясь тем, что из всего, что у него было, он сохранил память только о том, как обучать искусству войны. И каждый решил для себя, что, не смотря на то, что раньше они с учителем не были особенно близки и ничего о нем не знают, сейчас с ним было куда интересней. Возможно, благодаря совершенно фантастической харизме, появившейся в Ли Хан Гане после аварии. Не знали они, да и никто не знал, кроме Пророка, что в то злополучное Затмение, когда юная Го Ха Джин упала в озеро, сильный и красивый молодой мужчина, управляя своим мотоциклом, был ослеплен бликами скрывающегося в тени солнца и, не справившись с дорогой, упал в ущелье. И лишь спустя неделю, очнувшись в госпитале после двух операций и одной клинической смерти, он испытал одновременно дикий ужас и беспредельную радость, потому что понял где-то в уголке своего израненного сознания, что звездочет Джи Мун не ошибся. * * * — Я знаю, как ты ждешь этой встречи, как долго и тяжело ты шел к этому дню, но я просто умоляю тебя — не устраивай сцен! Джи Мун заскочил к другу, чтобы передать пригласительный на выставку. Золотым тиснением на карточке было выведено «Эволюция косметических средств эпохи Корё». — Она вполне готова к этому, совершенно здорова и так же прекрасна, но если ты набросишься на неё прямо там, то вас обоих просто примут за сумасшедших. Держи себя в руках, договорились, Со? Ван Со, или Хан Ган, он сам еще не совсем привык к новому имени и все так же отзывался на старое, лишь раздраженно кивал, застегивая куртку. По странному стечению обстоятельств Четвертый принц в современном мире предпочитал передвигаться на мотоциклах. Поэтому, схватив с тумбочки шлем, он ринулся к стоящему во дворе дома «дукати», совершенно забыв закрыть на ключ входную дверь. Джи Мун с усмешкой посмотрел другу вслед и лишь успел крикнуть: — Я дам тебе знак! Не высовывайся раньше времени! Но вряд ли Ван Со что-то слышал. Он торопился увидеть свою Хе Су, за которой исподтишка наблюдал вот уже полгода. Он мечтал произвести на Су эффект, поэтому даже репетировал перед зеркалом свое появление. Но, увидев, как она опустилась на пол, даже не пытаясь сдерживать свои слезы, он не выдержал: — Не плачь, Су… — только и смог произнести Ван Со, прежде чем упал рядом с ней на колени, крепко прижимая любимую к себе. — Не плачь, моя Су… Он целовал её волосы, щеки, мокрые от слез, губы, руки. Он тихо шептал её имя, чувствуя, как комок давит горло. И лишь когда он ощутил, как она слегка напряглась, поднимая лицо, немного отстранился, заглядывая ей в глаза: — Ну, здравствуй, Су… * * * Они молчали вот уже несколько часов кряду, сидя на полу в полутемной, маленькой, но очень уютной комнате. Хе Су устало положила голову на плечо обнимавшего её Ван Со. Слезы почти высохли, хотя в груди все равно что-то нещадно ныло. Но говорить все равно не хотелось… Они обменялись лишь взглядами, после его приветствия, а потом молча поднялись с колен и вышли из выставочного зала, едва передвигая ноги. Не было у них сил на слова. Они могли только трогать друг друга, целовать. И плакать… Лишь когда стрелки часов перевалили за полночь, Со осторожно поднялся, расцепив крепко сплетенные пальцы, сходил на кухню и принес Хе Су стакан воды. Он присел напротив неё на корточках, заглядывая в зареванное лицо. — Меня зовут Ли Хан Ган, — со смущенной улыбкой произнес он, кладя ладонь на щеку Су. Она не сводила с него глаз, словно пыталась запомнить каждую черточку его лица. Было в узнаваемых чертах что-то новое: покой, уверенность в себе, внутренняя сила. Длинная челка на глазах придавала шарм. Потертая кожаная куртка — стиль. В этом человеке для нее объединялись необъединяемые на первый взгляд черты — простота и величественность. Су поверить не могла, что молодой человек, сидящий прямо перед ней со стаканом воды в руке, мог бы убить кого-то мечом, или перерезать глотку лошади, или отдать приказ о казни. И в то же время что-то вызывающее трепет было в его взгляде. Она хотела снова и снова касаться его губ, не переставая ласкать его, но поняла, что если сейчас не сделает глоток, то просто уже не сможет вернуться в реальность. А ей хотелось в реальность. Вместе с ним, с её Императором. Поэтому она просто сказала срывающимся от долгих слез голосом: — А меня зовут Го Ха Джин, — и улыбнулась. Они снова обнялись на мгновение, прежде чем отстраниться друг от друга. — А можно я буду называть тебя Хе Су? — по-мальчишески задорно хмыкнул Ван Со. — Тогда я вас — Ваше Величество? — смеясь, поклонилась в ответ Су. — Глупая какая, — он не сдержался и прижал девушку к себе, зарываясь лицом в ее волосы. — Глупая, ты же мой человек, как ты можешь меня так называть? Я для тебя был и буду Ван Со. Иногда можно Хан Ган, я к этому имени уже привык. Но если ты будешь звать меня Со — будет лучше… — Роднее, — согласилась Хе Су, обхватывая его руками. И выдохнула: — Я очень тосковала по тебе. И там, и здесь… — Я знаю, — не отпуская, прошептал он. — Не знаю, как твоему звездочету удалось это провернуть. Но работу он проделал колоссальную, — закивала головой Су, отмечая заслуги Джи Муна. — Откуда ты знаешь? — начал было удивляться Ван Со, но был прерван решительным возгласом: — Дурак бы догадался! Я когда его увидела в выставочном зале, когда начала вспоминать урывками твою Эпоху, я поняла, что все дело в нем. Ты появился не в день Затмения? Ван Со молча кивнул, поражаясь проницательности девушки, сидящей перед ним. Это точно была она — та самая Хе Су, которая появилась в королевских купальнях, а потом задала жару всем принцам. — И он наверняка ждал тебя! Сидел весь такой грязный, потерянный. Будто совсем отчаялся… Я в твоем мире поняла, что он как-то связан с перемещениями во времени. Только объяснить это никак не могла, блин… — Су, там я состарился и умер… — Он был рядом с тобой? — Да, — прищурившись, ответил Со. — Ты знаешь, кто он такой? — она подозрительно вгляделась в его лицо. — В общем, нет, — осторожно подбирая слова, ответил Со. — Но он как-то обмолвился, что жизнь в этом мире станет его последней… — Значит, кем бы он ни был, его накажут за то, что он воссоединил нас? — с грустью в голосе произнесла Су. — Мы с ним встретимся? — В этой жизни — обязательно. Он же практически живет со мной… — Не удивительно, — усмехнулась она и на мгновение отвернулась к окну. — Ты видел мою дочь? — спросила Хе Су после недолгого молчания. Она чувствовала необъяснимую тоску, когда видела маленьких детей. Ей казалось, будто что-то упущено в её жизни. Пока всё не вспомнила. И правда обрушилась на неё — она оставила в том мире своего ребенка. Не только любовь всей своей жизни, но и маленькую Су Мин. — Если ты её видел, то расскажи, как она… жила? — Су едва справилась с комком в горле. — Наша дочь была прекрасной женщиной, — с восхищением произнес Ван Со, снова садясь рядом со своей возлюбленной, готовый рассказывать о дочери часы напролет. — Я встретил её в саду на прогулке, ей тогда было всего пять лет… И он поведал длинную историю о том, как «маленькая Су Мин» продолжила добрую традицию своей матери наводить порядок среди принцев и королей. Он вспоминал все её дни рождения и подарки, которые ей дарил. Он рассказал, как девочка впервые и навсегда влюбилась в своего лучшего друга, и как тяжело на самом деле было отстоять их чувства перед главными интриганами Дворца. Он сказал, что Четырнадцатый принц Ван Чжон так и остался для Су Мин батюшкой, и уехал с ней и её семьей на дальние рубежи для защиты страны, ведь он был действующим генералом императорской армии, а Су Мин и её муж были ему верны, как самому Кванджону. Ван Со рассказал о том, как Су Мин лишь с горсткой стражей отбила нападение на крепость, в которой прятались женщины и дети, пока воины армии Корё были на поле брани. А еще он передал слова дочери о том, как сильно она любила свою мать и была бы рада встретиться с ней. И лишь когда он увидел, что Хе Су плачет, замолчал, чтобы прижать её вздрагивающую от горя к себе. — Прости, родная, прости меня. Это все моя вина… — Замолчи, — хрипло прервала его Су. — Не было твоей вины ни в чем. Не было… И, продолжив плакать, она просто вжалась в его бок, положив свою голову ему на колени. Они говорили и говорили. Даже, когда уставшие, но счастливые легли на застеленную широкую кровать, все так же держась за руки. Они вспоминали прошлое, не думая о будущем. Вспоминали только самое теплое и светлое, что было между ними. Каждое мгновение, каждое слово, каждую улыбку. Они говорили даже тогда, когда, так и не уснув, готовили завтрак и ели. Они продолжали нежно касаться друг друга и целовать. И грусть уходила медленно, словно тянущийся по стенкам сосуда золотой мед, сменяясь щемящей в душе радостью. И только когда солнце уже вошло в зенит, они прилегли рядом, продолжая глядеть друг на друга, и Ван Со тихо произнес: — Я люблю тебя… Су на какое-то время с улыбкой замолчала, а потом, поцеловав его, едва касаясь губами, ответила: — Никогда не забывай этих слов. — Как же я это забуду? Ты — мой человек. И обнял Хе Су, наслаждаясь теплом её податливого тела. Впереди у них было много дней для разговоров. А сейчас они просто хотели спать. Вместе. Всегда.