Восток-Запад

На фоне пестрых шелков его кожа кажется почти антрацитово-черной, гладкая, без намека на волоски или шрамы. Гендзи позаботился, чтобы все, кто входил в его гарем, были самим совершенством. Блестящее от пота тело дрожало от каждого прикосновения, гнулось под бледными твердыми руками как гибкая лоза. А волосы, заплетенные в мелкие косы, так удобно было наматывать на пальцы, чтобы оттянуть назад, впиться в резонирующее от стонов горло. Лусио уже выдохся, хотя звезды еще ярко блестели в темном небе, до рассвета еще пара часов. Если заставить его терпеть и дальше, его прекрасный наложник может сойти с ума, ведь он уже даже перестал умолять любовника остановиться. Только и шептал потрескавшимися губами подобострастное «господин». Молодой султан ослабил ремешок, перетягивавший основание члена своего раба для утех, одновременно рывком натягивая его на себя до предела. Судороги сковывали все тело Лусио, но гасли в крепких объятиях Гендзи, который просто не желал упускать ни малейшей капли удовольствия. - Тебе нужно стать выносливее… - Произнес повелитель, сделав глоток из кубка с водой. Не услышав подобающего ответа, он вылил остатки на своего потерявшего сознание фаворита. – Или я найду тебе замену, моя пантера. = Когда молодому султану привезли новых рабов, прямо в обширный двор его белого дворца, пальцы Лусио дрогнули, задев не ту струну на высокой арфе. Мелодичный перезвон оборвался, Гендзи раздраженно поднялся и закрыл нижнюю половину лица концами расшитого золотом синего платка. Ни сантиметра его светлой кожи не должно было увидеть солнца, когда правитель выйдет из-под навеса. Работорговцы залебезили перед своим господином, расхваливая товар - вымытых и даже прилично одетых, но все равно кажущихся недопустимо грязными и ничтожными в присутствии Гендзи, в его белоснежном саду, где цветам давали больше воды, чем могли себе позволить некоторые люди. Фаворит султана с жалостью смотрел на женщин, рыжих и светловолосых, неимоверно дорогих по меркам торговцев людьми. Они не могли заинтересовать Гендзи, даже купи он всех шестерых, они не смогли бы удовлетворить господина в его страсти. Следующим стоял мальчишка, высокий и стройный, "девственно чистый" по заверениям торгашей. Вокруг его правого глаза по молочной, начавшей уже обгорать коже расползалось кофейно-темное пятно, цепляя карим даже половину светло-зеленой сетчатки. Султан любил диковинки, доказательством прекрасно служил сам Луссио и лев-альбинос, который бродил по дворцу, как домашняя кошка. Но султана заинтересовал совсем другой предложенный лот. - Почему он в кандалах? Зачем мешок на голове? - Бешенный, мой господин. Уже несколько моих охранников поплатились жизнями за то, что недооценили этого зверя. Его привезли из-за моря, как великую Шах-султан... - Хочу увидеть его лицо. И одного взгляда Луссио хватило, чтобы понять, что сделка уже заключена, сколько бы он не стоил. = Даже для того, чтобы просто омыть тело нового раба, его пришлось лишить сознания. Веревки на его сильных руках были пропитаны кровью, как и спутанные длинные волосы, и густая окантовка бороды на волевом подбородке. Луссио готов был поверить, что этот мужчина рвал глотки своих тюремщиков зубами, чтобы вернуть себе свободу. Так много шрамов, они покрывали его кожу диковинным узором, стоило смыть пыль и грязь. Все время в купальнях фаворит султана отгонял от себя мысли о том, что его рука может дрогнуть от банального страха и лезвие в пальцах соскользнет на мощную шею. Нет, нельзя поддаваться ревности, повелитель никому не принадлежит. - Жалкая шлюха... Голос воина рычал, клокотал в глубине его грудной клетки, как пламя великих змеев севера в древних преданиях. - Ничего, скоро ты опустишься до моего уровня. Чувствительную, воспаленную после бритья и жесткой мочалки кожу следовало умаслить и покрыть узором из жидкого золота. Султану доставляло удовольствие ломать прикосновениями ровные линии краски, но Луссио сомневался, что безымянный раб позволит ему продолжить его подготовку. - Я могу убить тебя и сбежать. - Ты можешь убить меня, но не сбежать. Как тебя зовут? - Взгляд не затравленный, но свирепый, как у загнанного в угол зверя. - Никто не может вырваться за пределы этих стен. Даже сам султан Гендзи их заложник... = Гендзи жмурится от боли и неприкрытой радости, смеется, рычит и скалится, наматывая на кулак длинные черные волосы. Он заставляет чужую мощную шею выгибаться, неестественно, слишком, и на груди раскрываются раны, подсохшие за время их возни на простынях. Они сражались, как равные, и победитель берет свое, разводя чужие ноги шире. - Ну же... Кричи. Его воля все еще не сломлена, но тело уже предало своего владельца. Пот скользит по рельефу мышц, соль раздражает тонкие порезы, но это ничтожно по сравнению с чужими руками. Кожа горит по следу от прикосновений, кровь стремится вниз и пальцы султана следуют за рубиновыми ручейками к паху, распаляя и так возбужденную плоть еще сильнее. - Раньше никому не удавалось даже коснуться меня. Как твое имя, воин? - Хандзо... Сдался. На этот раз, не покорился, но сдался. И Гендзи с наслаждением врезается в чужое тело, глубоко и резко. Кусает загривок, до крови, уже не важно, одной раной больше или меньше. И это несравнимо лучше всего, что он чувствовал за бесконечно долгое время испепеляющих дней и холодных ночей пустыни. Как глоток жизни.