1 Цвет моего мрачного мира - черный
26 ноября 2016 г., 13:30
Юнги абсолютно точно не любит засиживаться на вечерних сборищах у Намджуна, но то ли отсутствие вдохновения в смятых на полу листах, то ли последняя пачка сигарет, но решает заскочить ненадолго. Дверь у Намджуна как всегда открыта, и Юнги уже устал ему нотации читать. Он не успевает пересечь порог комнаты, как жалеет сразу же. Яркая вспышка перед глазами в мгновение меняет все на «до» и «после», и неизвестно, что хуже.
Боль резкая, горячая, как раскаленный песок, врезается под ребра, заставляет колени подогнуться. Он отступает назад, в тень коридора, облокачиваясь на стену, хватается за плечо и вслепую находит ванную. В глазах горят огни. Режут привычное серое полотно яркими красками, названия которых Юнги знает, но не думал даже о том, чтобы увидеть.
Цвета… так это называется. Они взрываются на каждой поверхности во всем своем многообразии, пока не заполняют его мир полностью.
Он спускает рукав, едва ли не порвав футболку. Чуть ниже ключицы иглами по коже — жжет, и разодрать плоть хочется. Там все более четко проступают оранжево-желтые линии, пока не складываются слишком аккуратным шрифтом в имя. Он смотрит в зеркало какое-то время, пока боль не отпускает окончательно.
А глаза-то, оказывается, черные почти. Ненормальные.
Из гостиной смех и чужой голос, поющий какой-то последний хит из той попсятины, которую Мин не слушает. От этого голоса пальцы подрагивают.
Татуировка колет, когда Намджун бросает что-то вроде: «Юнги, это – Чимин, Чимин, это – Юнги, он твой хён». Паренек с гитарой и пухлыми щеками мило ему улыбается, а Мин думает, будет ли она гореть так всегда, когда он слышит это имя. А еще, что его наебали. Причем наебали знатно так. Ведь его якобы родственная душа после «привет, хён» на него даже не смотрит, и Юнги, вспоминая все истории про избранных и любовь до гроба, посылает их создателей далеко и надолго, и Намджуна тоже, просто за компанию и потому что у того даже с непредназначенным Джином все идеально. А его пара пялится на Чонгука весь вечер, и Юнги понимает, что он – неудачник последний.
Чонгук Чимина открыто динамит, а может и нет — кто его знает: как обычно уткнувшийся в одну точку, чаще всего в телефон, смотрящий на все с неебическим похуизмом, которому даже Юнги бы позавидовал. Но не завидует. Ведь знает, что за этим всем не банальные подростковые истерики и пиздострадания в духе «не такой, как все, никто не понимает». Потому что глаза у мелкого потухшие, совсем черные, и тут тянет усмехнуться горько, вспоминая собственные. Символично.
А Чимин не видит. Ни черных глаз Чонгука, ни пристального взгляда Юнги. Лишь хватает рукав чонгуковой толстовки и все тянет, вереща: «Гуки, хочешь сока? Гуки-я, а это хочешь? А хочешь, песню спою? А меня хочешь? Ну же, я тут выстилаюсь перед тобой, как песик, ну посмотри же ты на меня». Ладно, что-то Юнги от себя добавил, но не суть.
Мин думает, что Пак толстокожий и совсем идиот, что ему должно бы побоку на него быть, ведь он идиотов не любит вот нисколько, говорливых еще меньше, а парни с коллекцией селфи и в широких свитерах не в его вкусе (до этого дня он и не думал, что парни вообще в его вкусе), но Юнги почему-то – предназначение, мать его, – не все равно. И это проблема. И ему этого не надо вовсе, но под ключицей ноет, а кости сводит, когда Пак снова наклоняется к мелкому, треплет его по волосам и говорит что-то жутко слащавое, что именно — Мин знать не хочет.
— Я устал, хочу спать, — Чонгук на колени брата заваливается, цепляется за его ладонь, как за спасательный круг, и сжимает чуть, мол, помоги, достал уже.
Хосок Чимину почему-то виновато улыбается и на автомате волосы брата гладит. Намджун докуривает третью, предлагает Юнги партию в покер, Хосок, как всегда, за него соглашается. Тэхён врубает какую-то наркоманскую песню про зайцев и виснет на новом-лучшем-друге-Чимине. Юнги думает, что пиво Намджун все еще покупает поганое. А Джин все знает.
– Это ведь он, да? – спрашивает на кухне, когда они вываливают посуду в раковину.
Юнги лишь кивает и в первый раз за последние пять лет остается ночевать у Намджуна.
Мин Юнги не из тех, кто пламенно желает встретить свою судьбу, не спит ночами, представляя первую встречу с «тем самым» и все последующие проявления любви, краснея при этом и утыкаясь лицом в подушку. У Юнги вся жизнь в блокноте с кривым почерком, и сну ночью он предпочитает охрипшее от читки горло и свет монитора в его домашнем подобии студии. Он трудоголик и не отрицает даже. Ему просто нравится создавать музыку, и надо бы только крепкого кофе из лавки неподалеку да пачку любимых сигарет. И он совершенно точно, вот совсем-совсем не из тех, кто носится со всякими предназначениями.
Но он уверен, что Чимин – да.
Знает его даже не неделю полную, но не сомневается, что песни в плэйлисте у него обязательно со словом «соулмейт» и прочие синонимичные. Что точно верил – даже верит до сих пор – в те невинные сказочки про вечность и любовь, и что у него непременно на полке те самые три диска слащавой саги, по которой так тащились его одноклассницы в средней школе. Возможно, даже коллекционное издание. Чимин ведь любит забивать свои полки всяким.
И не то чтобы Юнги рвался узнавать – он и дома-то у него не был, не представляет отнюдь, где тот находится, и не видел никаких полок. Он просто знает. Чимин горит у него под ключицей справа практически постоянно. Они лишь обмениваются приветствиями и больше не говорят друг другу и слова, но Юнги точно знает, какой коктейль Чимин закажет сегодня, о какой татуировке мечтает вот уже два года, но боится, и что дарить на Новый год точно не стоит. Юнги знает, что Чимин любит танцы, и ему хочется посмотреть хоть раз, как тот отдается им со всей жадностью, а то, что Чимин жадный – это несомненно, пусть он и пытается скрывать это от других. От Мина не получится.
А вот Чимин ничего о Юнги не знает. И старшего это злит даже. Особенно когда плечо от боли сводит, краски перемешиваются в глазах, а тело горит. Почему он не чувствует того же? Почему не испытал ту же боль, что и он сам, когда они встретились? Юнги это покоя не дает, и он шлет судьбу-суку на хер с такой никудышной системой и сбоями, а потом как-то случайно из болтовни Техёна узнает, что Чимин все видит таким, как есть, еще с рождения, но имени на его теле нет. Тэхен еще щебечет, как обычно, о том, как ему повезло и как бы он сам хотел встретить «того самого». Юнги благополучно посылает его нахер. А еще прикусывает язык, чтобы не проболтаться, что все это хуйня-хуйнёй. Но у Чимина влюбленный взгляд на Чонгука двадцать четыре на семь, и Юнги не может просто.
Джин смотрит на него как всегда до тошноты понимающе, хотя сам еще картинки черно-белыми в глазах прокручивает. И Мин ему вроде благодарен, но фак показать все равно хочется.
***
Юнги не спит почти три дня, ухватывая лишь пару часов по обедам, от вдохновения нет продыху, стол завален бумажками, а любимый блокнот исписан полностью, и текста на целый нехилый такой микстейп хватит. В клубе он не выступал давненько, но нисколько не нервничает, когда берет микрофон в руки, и даже по настроению диссит известного там парня, с которым у него давно отношения не ладятся. Грех не воспользоваться, когда слова в строчки сами ложатся идеально. Мин Чимина мысленно благодарит: у него такого подъема творческого со школьных лет не было. А потом появляется сам Пак, как всегда притащенный Тэхеном, татуировка начинает пылать, и конец песни получается совсем уж агрессивным. А зал ревет в восторге. Какая-то девчушка, смотрящая на него как на совершенство, просит взять ее в жены, пока Юнги доходит до их столика. Он сразу понимает, что что-то не так, и предчувствие появляется такое хреновое. Потому что Чимин на него таращится почти так же, как она, глаза у него блестят огоньками, словно у ребенка возле рождественской ёлки, и это, кажется, первый раз, когда он на него смотрит. Не бросает секундный взгляд из-под челки как обычно. А именно смотрит. И Юнги хочется сказать что-то по-обыденному едкое, сарказмом приправленное, но во рту пересыхает и ком в горле, а внутри, кажется, целый тайфун и бури огненные, с правой стороны жалят языками пламени особенно сильно и повеситься хочется. Он опрокидывает залпом неразбавленный виски. Бури не становятся тише, только Хосок смотрит недоуменно, но подливает заботливо еще и сваливает на сцену, зачитывает свой матерный рэп. Юнги, наверное, никогда не поймет, как две такие разные сущности в одном человеке уживаются, но ему интересно, сложно ли Хосоку и ДжейХоупу делить одно тело на двоих. Юнги краем глаза замечает, что Чонгук выпивает уже пятую, а может и шестую рюмку соджу Намджуна, пока тот не вернулся со сцены, и это не к добру, но у Юнги к Чонгуку какие-то странные отцовские чувства, и не только у него, ведь Намджун играет идиота, ничего не понимающего. Не знающего, кто тырит вечно его сигареты. Юнги мелкому все готов простить. Кроме Чимина. А у того глаза блеск теряют и уголки губ вниз, когда Намджун мелкого с разбитым лицом притаскивает. Тот улизнуть непонятно когда успел, а заметили все, только когда Хосок за столик вернулся весь запыхавшийся, но жутко счастливый. А потом приволокли его братца, что с кем-то сцепиться успел в туалете, и цветочного Хосока как не бывало. Во всяком случае, Юнги точно помогал затаскивать в такси никакого Чонгука именно ДжейХоупу, а еще держал за воротник толстовки все порывающегося поехать за ними – скорее, только за мелким – Чимина. Юнги тащит его почти всю дорогу до дома Намджуна, и Чимин удивляется, откуда у такого тощего парня столько силы. Хватка крепкая – хрен вырвешься, да и особо не захочешь после одного только взгляда. Он у хёна жутко холодный и колючий, безразличный совсем – Чимин его даже побаивается немного. А еще от него мурашки по спине странные, но он на это внимания старается не обращать и надеется не накосячить перед хёном никак и никогда – мало ли, как он с неугодными расправляется – и думает, что когда-нибудь да пройдет. Намджун воркует с Сокджином на кухне, пока в кастрюле варится рамен из пачки, Тэхён запирается в ванной, откуда стук пальцев по экрану – похоже, Ким нашел себе единомышленника со своей странной планетки. Юнги дымит в окно гостиной, следя за проносящимися по мосту машинами, когда снова чувствует на себе этот взгляд. Кажется, после десятого непрочитанного сообщения Чимин устал. Юнги иногда задается вопросом, отвечает ли ему Чонгук – когда в состоянии, а не валяется пьяным в хлам — вообще, ибо тому на чужие чувства класть абсолютно, и иногда он может быть очень жесток. А еще Юнги дает себе мысленный подзатыльник за то, что выгнал Тэхёна из гостиной: тот звуком клавиш телефона его бесил жутко, а прерываться, чтобы на беззвучный поставить, не хотел, Чимин же был более компромиссным, и, вообще, есть у него такая черта – всегда подстраиваться под других. Чимин просто Ангел. А Юнги никогда не любил белый. И теперь они остались только вдвоем в гостиной, освещённой лишь огнями города из окон и слабым светом из кухни. Где-то на задворках сознания всплывает мысль, что так впервые, но её прерывает звук шагов. Чимин стоит ближе, чем следует, пусть их и разделяет почти метр. Совсем плохо. Он прожигает ему спину этими своими ничего хорошего не предвещающими щенячьими глазами, и Юнги бы застрелиться, да пальцы немеют – чуть сигарета не падает. Легкие охватывает пламя, уже щекоча горло своим жаром, и вдохнуть становится почти нереально. Он эту беспомощность так ненавидит. Хочется упасть на колени, согнуться, сделать хоть что-то, что облегчит боль, что поможет избавиться от этого жара – даже вырвать легкие, пусть. Но Мин не шевелится, лишь пропускает очередной вдох, когда раздается тихое «хён». Юнги смотрит через плечо, и щеки у Чимина краснеют, он улыбается смущенно и упирается взглядом в пол. Слишком мило. Старший успевает покрыть его всем матом, что знает — впрочем, мысленно — и думает, что хуже, наверное, не будет, но чувство приближающегося тотального пиздеца не оставляет. Чимин вдыхает глубоко и на выдохе приканчивает Юнги окончательно. Смотрит блестящими глазами прямо и выдает восхищённую тираду на тройной скорости, из которой старший разбирает только «Твои тексты такие классные, у тебя явно талант. Я, когда услышал, был так поражен, слова песни просто потрясны». И еще куча эпитетов, а у Юнги в голове на повторе теперь: «Я не видел никого, кроме тебя», и хочется, чтобы всегда так. Чтобы только его одного. — Так ты что-то хочешь? – он голос пытается сделать обычным, но получается грубовато, и Чимин тушуется, наконец-то прерывая зрительный контакт. Мин только вдохнуть свободно хочет, как… — Можешь помочь мне написать песню для одного человека? Он все-таки роняет сигарету. Надеется, что незаметно. «Нет», — рвется криком наружу. Ни за что и никогда. Находиться рядом постоянно, терпеть невыносимый жар, выворачивание костей и складывать в строчки чувства своего избранного для «одного человека», имя которого прекрасно известно, и делать вид, что все нормально, все хорошо. «Нет», — хочется прошипеть холодно, но губы не слушаются, а слух режет протяжное «пожалуйста, хён». Юнги безоружен и чувствует себя самоубийцей, когда выдыхает хрипло, еле слышно: — Да. У Чимина в глазах огни звезд взрываются. Юнги физически не может отвернуться.
