2 Надежда - родитель разочарования и отчаяния
9 декабря 2016 г., 16:16
Чонгук поправляет форменную сумку, заворачивая на перекресток. Из наушников слышатся тяжелые биты, но спать меньше не хочется, и он проклинает систему образования и себя заодно, потому что снова засиделся за игрой до четырех утра. Серая масса толпы поглощает, он ждет, пока изображение на светофоре сменится, и потирает ноющее от чего-то с самого утра запястье.
Странное чувство волнения теплится где-то в районе солнечного сплетения, отдаваясь приятными мурашками по телу, а пальцы дрожат, когда он перелистывает песню в телефоне. Чон не понимает, что это, пока в области сердца не начинает покалывать, и он, будто по чужому велению, поворачивает голову, всматриваясь сквозь толпу. Все меняется в эту же секунду.
Сначала он видит глаза, светящиеся, небесно-голубые глаза – они вспыхивают в сером полотне так ярко и отчётливо, что даже слепит. Потом исчезают звуки, всего на мгновение, но оно кажется вечностью. Остальные краски медленно, незаметно появляются, постепенно становясь все насыщенней и четче.
У Чонгука в груди словно взрывается хлопушка с конфетти, и те блестящими квадратиками цепляются ко всему его нутру, даря странную легкость и наполняя каким-то детским восторгом. Приятная волна тепла проходит по телу, когда чужих незнакомых губ касается улыбка. Парень замирает прямо посреди дороги, и Чонгуку кажется, что эти глаза – отражение его собственных.
Хочется побежать навстречу, и он уже делает шаг, как все переворачивается. Звуки возвращаются к ним слишком поздно, раздается оглушительный, разрывающий перепонки сигнал. А потом слышится глухой удар, чей-то пронзительный крик и леденящий душу треск – так ломаются кости. На мгновение мир становится абсолютно чёрным, словно он ослеп, и это действительно страшно. После он видит красный. Тот застывает перед глазами, превращаясь в лужу, которая все больше по грязному асфальту растекается. Красный везде. Особенно много его на чужой бледной коже и в спутанных, еще совсем недавно светлых волосах. Но самое ужасное его преступление – залить своим алым ядом лазурную голубизну замерших в мертвом ужасе глаз.
У Чонгука крик рвется из горла, но губы не шевелятся. Словно свое тело он больше не контролирует и может лишь наблюдать со стороны. Всепоглощающая беспомощность захлестывает. А за ней приходит боль – беспощадная и разрывающая, та, что с каждым последующим днем закрашивает новым слоем черной краски его почти не бьющуюся мышцу в груди. Только руки сами по себе сжимаются в кулаки все сильнее, пока ногти не впиваются в кожу, и горячая влага не сбегает по пальцам.
— Больно, — тихий хриплый голос почти сразу же вырывает из сна.
Чонгук открывает глаза, упираясь в лохматый черный затылок. Он ослабляет хватку на талии хёна, поглаживая после, – наверняка сдавил так сильно, что следы останутся. Прикрывая веки, чувствует, как ноет опухший, наверняка уже с сиреневым синяком глаз, и утыкается носом в шею Хосоку, окончательно возвращаясь к реальности.
— Прости, — Чонгук сам не знает, за что именно – не слишком приятное пробуждение или вчерашний вечер, но думает, что хён поймет. Ему, в общем-то, наплевать. Просто так зачем-то нужно сказать.
Голова болит, но терпимо. Хён в его руках не шевелится, но Чонгук уверен – не спит. Запах алкоголя, еще не выветрившийся, перебивает гель для душа и апельсины с зеленым чаем Хосока. Наверняка вчера все было намного хуже, и одежда хёна теперь точно впитает это в себя. Чонгук знает: брат запах алкоголя не любит, всегда кривится смешно и пьет совсем редко. Запах же соджу вовсе ненавидит.
— Прости, — зачем-то снова повторяет младший почти шепотом.
— Да пошел ты, — сонно бубнит Хосок, переворачиваясь в кольце рук. На улице едва ли светлеет, а в комнате почти полный мрак. Чонгук думает, что еще слишком рано, возможно, даже четырех утра нет, и невольно цепляется взглядом за темные круги под глазами хёна.
Красный. Его глаза красные тоже. Чонгук не хочет на них смотреть: он этот почти бордовый цвет ненавидит и считает, что если и есть судьба, то та знатная сука, потому что глаза его хёна такие — это иронично и ни черта не смешно. Он знает, что хён не виноват, но его глаза все еще, черт их подери, красные. Такие бывают только у неправильных, тех, кто с рождения вышвырнут из мира. Кто никогда не узнает, как отличается небо в закат и в рассвет, как идет им какой-то цвет, не увидит даже собственных глаз и никогда, никогда не почувствует, каково это — быть единым с одним человеком. Ведь у таких, как Хосок, этого человека попросту нет. Они лишние в плане у природы. Бракованные игрушки, с недостающими деталями, что на заводах принято сдавать в утиль.
Чонгук ненавидит судьбу, природу, бога или кто там этим всем заправляет. Потому что его брат, любящий весь мир, ему – этому чертовому миру — не нужен. Потому что никогда не будет так же любим. Потому что он этого не заслуживает напрочь.
— Болит? – касается он разбитой губы, и Чонгук шипит, одергивая голову и тряся ей, словно кот. – И зачем?
Он не отвечает. Сползает ниже и обхватывает брата за пояс, прижимаясь к груди, — тот на ночь окно открытым оставил, а одеяло под ними, и вставать вот совсем не хочется. Он слышит тяжелый вздох старшего, до того как подбородок упирается в макушку, а ладони начинают поглаживать по спине, согревая.
— Ладно, спи, — устало выдыхает Хосок, снова сдаваясь без боя. Честно клянётся не брать с собой в клуб мелкого больше никогда и ни за что. В четвертый раз.
Чонгук похож на кота. Остальные с этим не согласны и разве что у виска покрутят или рассмеются, скажи Хосок это вслух. Но у Чонгука стена одиночества вокруг, прогулки там, где Хосок не знает, смешно сморщенные губы над остывшим кофе и нелюбовь к холоду. А еще болезненная нужда в объятьях. В теплых руках, огораживающих от мира и в ощущении чужой близости, – иначе боль настигнет своими колючими ледяными шипами и заморозит совсем уже никудышное сердце. Иначе – вечный холод.
Он сжимает в руках кофту брата и засыпает, зная, что пред глазами снова возникнет голубой, перечёркнутый красным, и не надеется уже на иное.
***
В школе Тэхён смотрит на него как-то странно. Странный он семь дней в неделю, но в этот раз Чонгук чувствует себя как под микроскопом, но молчит. У Кима свои тараканы в голове – хотя, зная его, Чонгук все же ставит на зайцев, от чего-то – розовых, — и такие, которых лучше не пытаться понять – бесполезно. Ну, и Чону, в общем-то, все равно. Он думает, что последней парой физкультура на улице, где дождь вчера залил впадины неровных дорог, а тучи все еще не разошлись. От одной мысли о мокрой траве кривится и хочет было свалить, как в этот же момент ладонь Тэхена накрывает собственную, и тот смотрит нечитаемо, предлагая сбежать вместе. Это могло бы напугать – то, насколько хорошо он его знает, но есть лишь толика интереса к лихорадочно блестящим глазам друга. Они заваливаются домой к Чонгуку, и Тэхён сразу же выуживает из сумки какую-то новую стрелялку, вставляя диск в приставку и подавая ему джойстик. Чонгук ждет, сам не зная чего. Тэхён постоянно ерзает, нервно дергается к пакету с чипсами и, кажется, каждую минуту косится из-под челки на его руку. Там, на запястье, неизменный широкий кожаный браслет, под которым черная линия, покрывшая имя, что он даже не успел прочесть. Тэхён напоминает стеснительную девочку-подростка, решившуюся признаться своему оппе в чувствах и все набирающуюся смелости. Чонгук очень надеется, что это не так, ему и одного хена, бегающего по пятам с сердечками в глазах, хватает. — Та девчонка из второго снова спрашивала о тебе, — не отрываясь от экрана, произносит Ким спустя пару часов. – Просила дать номер. Чонгук выдыхает, усталость немного жмет на веки. Ему не нужны отношения – бессмысленная трата времени — и любовь чужая, и тепло, требующее отдачи, – не нужно. Несмотря на подростковый возраст, все, чего хочет Чонгук, – это покоя и чтоб не болело. Чтоб не рвало изнутри по ночам, выворачивая наизнанку все, что от чувств осталось, – немного, на самом деле, но хватает, чтоб задохнуться. И ему даже думать о каких-то свиданиях, поцелуях и всяких нежностях тошно – лишние обязательства. Говорят, недолговременные связи помогают забыться, но и секса – случайного или нет — Чонгуку, почти восемнадцатилетнему парню, не хочется. Это не то, он знает. Черная дыра слишком велика, чтобы насытиться похотью. И затаскивать в неё кого-то еще совсем претит, пусть Чонгук вовсе и не хороший. — Ты ведь этого не сделал? – спрашивает он отстранённо. — На её стороне был шоколад, но я стоически выдержал! — Да, это подвиг, — усмехается Чонгук, быстро клацая по кнопкам джойстика и не думая вспоминать ни имени, ни лица той девушки. Надоест – отстанет, нет – её проблемы, его это не интересует. — С миндалем! – добавляет Ким, и при его низком голосе, совсем не сочетающимся с внешностью, это звучит забавно. Чонгук даже смеется легко, после прямо спрашивая, даже утверждая: — Это ведь не то, что ты хотел сказать. Тэхён жмет на паузу. Улыбка на его лице стекает из широкой в еле уловимую, но теплую, и глаза у него такие… понимающие? Или это… жалость? Чонгук не успевает додумать – Тэхён одним быстрым движением снимает помятую форменную рубашку. Взгляд сразу цепляется за живот, где, словно оборванный, кистью выведенный розовый узор, в ромб заключенный, – с недорисованным краем, и буква, одна единственная «S» с дурацкими завитушками в форме сердечек. Они выглядят глупо, но почему-то такое с Тэхёном идеально вяжется. Он отводит взгляд немного смущенно, и Чонгук знает, что для него это действительно очень интимный момент. Ведь Тэхён такой – невозможный романтик, тот, кто загадывает желания на реснице, и единственный из всех его знакомых, кто так носится со всеми этими предназначениями. Чонгук его на самом деле понимает, не так чтобы полностью, но понимает, и даже тянет губы в улыбке, желая сказать что-то сродни поздравлениям, но запинается, когда Тэхён поднимает на него грустные глаза, а в следующую секунду теряется вовсе. Горячие влажные маленькие ладони обхватывают его лицо, и в глазах друга проскальзывает то самое, жалостливое, до тошноты сочувствующее и жалящее болью. Болью за близкого человека. Чонгука как током прошибает. Внезапное осознание настигает вместе с пальцами, легко проводящими по его щекам. Тэхен видит. Теперь точно видит, что, нет, не темно-синие — черные. И он наверняка знает. «Только не спрашивай ничего», — мысленно молится Чонгук, но Тэхён не задает тех вопросов, на которые не хочется отвечать. Просто обнимает за шею и говорит совсем глупое и банальное: «Все будет хорошо». Чонгук обнимает в ответ и ловит удивленный взгляд застывшего в коридоре Хосока. Неизвестно, сколько хён там стоит, но щеки его красные – то ли с улицы, то ли неправильно все же понял.***
— Располагайся, хён. Я сейчас, — заведенно щебечет Чимин, сбегая на кухню, откуда запах настоящего кофе — не того, что привык пить Юнги, — и чего-то сладкого. Мин потирает сонно глаза и может поклясться, что никогда еще не видел никого настолько бодрого в восемь утра. В доме у Чимина чисто и уютно, а с раскрытой двери в спальню видно полки с аккуратно расставленными безделушками. Это место пропитано Чимином до каждой пылинки, и любой вдох здесь словно обжигающий газ по легким. Он теребит край толстовки и, бросив рюкзак на диван, подобно мазохисту направляется в наибольшее сосредоточение чужого запаха — в комнату Чимина. Она большая, почти такая же, как гостиная, и голове сразу проскальзывает мысль: Чимин богатенький мальчик из той семьи, какие обычно ставят в пример счастливого брака. У Чимина целый шкаф с японской мангой, несколько гитар, фигурки, альбомы, плакаты на стенах и те самые диски в коллекционных изданиях. В глазах рябит даже. Юнги моргает и во всем цветастом урагане цепляется за темное, выделяющееся пятно в углу. Фортепиано. Черное, старое фортепиано, не кажущееся в размерах комнаты таким огромным, как есть на самом деле, но все же такое несуразное. Странно попавшее в яркий мирок забитой комнаты. Словно лишнее, неподходящее и не вписывающееся совершенно. Такое же неправильное, как и Юнги в жизни Чимина. Крышка поддается с трудом. Юнги касается пальцами клавиш, видя, как поднимаются на свету пылинки, и убеждается: давно не тронутое. Чимин все еще что-то чудит на кухне, а Юнги вспоминает добрые глаза своей первой учительницы, что тайком проводила его в музыкальный класс и учила играть на старом пианино. В груди колет немного болезненная ностальгия, но он улыбается почти незаметно: та боль и печаль хорошие, греющие. Он закрывает глаза, поддаваясь внезапному порыву эмоций, и пальцы сами бегут по знакомым, вызубренным когда-то давно клавишам, рождая печальную мелодию, у него всегда ассоциирующуюся с дождем и темным, тяжелым небом в тучах. «Она похожа на тебя», — говорила ему учительница, но он так и не понял, что это значило. Последняя нота растворяется в тишине. Юнги поднимает веки и внезапно теряется. Чимин смотрит на него с восхищением и, кажется, даже хочет похлопать, но тишина слишком особенная — не хочется портить. — Ты потрясающий, хён, — в который раз повторяет Пак уже на кухне, сжимая в руках дымящуюся чашку кофе. Юнги кажется, что так крепко, что та непременно треснет, а еще, что кофе действительно обалденный. Еще бы Чимин не смотрел на него так. А то ведь руки дрожью пробивает сильно — сложно скрыть. Чимин много болтает, впрочем, как всегда. Он рассказывает Юнги о солнечном Пусане, первом сыгранном аккорде, шрамах на коленках и то, что на фортепиано играть не умеет. — Раньше здесь жил мой дядя, но он переехал в Америку по работе и предложил мне поселиться. Вообще-то, я хотел поступить в Академию искусств дома и уже даже документы подал, но сразу согласился, даже не подумав, собрал вещи и приехал сюда. Словно что-то тянуло… — он улыбается смущенно, отводя блестящие глаза, отчего у Юнги под кожей колет коротко. Он думает, что Чимин не просто идиот, но еще и ветреный, совсем наивный идиот, мечтательно вздыхающий от мыслей о судьбоносной любви и – совершенно точно – там не о нем, но у Юнги боль прижилась немного, терпеть можно уже. Спать все еще немного хочется, утреннее солнце сквозь прозрачные занавески падает Чимину на лицо, путаясь во взлохмаченных волосах – у него привычка пятерню в них запускать, пока говорит, откидывая назад челку. Юнги ловит каждое слово без понимания смысла, наблюдая за лучезарным Чимином, от которого жуть как хочется улыбаться, аж скулы сводит. И хорошо так, до стихающих внутри бурь и непонятно откуда взявшейся нежности. Чимин обрывается на полуслове. В горле почему-то пересыхает в секунду, когда он видит улыбку Юнги – совсем легкую, почти незаметно поднятые уголки губ. И смотрит на него хён очень странно, без льдинок и безразличной усталости в темных глазах. И не знай он Юнги, подумал бы, что даже немного ласково. Щеки вспыхивают от одного слова, наверняка покрываясь красным, и Чимин сам от этого в шоке: с чего бы вообще? Нет, он, должно быть, с ума сошел или привиделось, да, именно. Он трясет головой, отгоняя жар с лица и глупое наваждение в виде такого вот хена, но одним резким жестом попадает по кружке и зажмуривается. Звука бьющегося стекла нет, зато есть запах сигарет и чужое дыхание совсем рядом. Чимин не знает, как хен так быстро сумел, на самом деле знать и не хочет, потому что он внезапно слишком близко – настолько, что синий в зрачках от черного отличим и трещины на губах ломкими линиями врезаются в память — и ему, Чимину, на это внезапно не наплевать. Огонек волнения загорается где-то под клеткой ребер, заставляя его глупо хлопать ресницами и ожидать чего-то непонятного, но определенно важного. Того, чего не происходит, когда Юнги ставит кружку на стол и направляется в гостиную, предлагая начать уже писать его песню. «Не то», — думает Чимин, не зная, что такое это самое «то» и почему оно ему нужно, с минуту еще глупо таращась на спину хена. Он отдает Юнги помятые листы, где выбивается неприлично красивый почерк, и зажмуривается, дрожа от волнения. — Ну как? — осторожно спрашивает он. Юнги пробегается по строчкам, сходу заключая: хрень полная. Чимин почти обижается, выпячивая по привычке пухлую губу, но все же вынужден признать: да, та еще хрень. Мин уже слышал, как младший поет — у него сладкий медовый голос и достаточно хороший вокал, идеально подходящие для баллад о любви, что ему так нравятся. Но писать он не умеет от слова нихрена, а в строчках какой-то сахарный бред про луну и бабочек — оригинальность так и плещет. — Ладно,— выдыхает Юнги, пытаясь развидеть два несчастных куплета. — Поступим иначе. Что ты чувствуешь к… тому человеку? — надо же, голос почти не дрожит. — Попробуй описать это. Юнги убеждается, что идея все-таки отстойная, когда не успевает посчитать доли секунды, с которыми лицо Чимина отчаянно краснеет. Он что-то мямлит, пытается во чтобы то ни стало не смотреть на хёна и справиться со смущением. Юнги не понимает ни слова из его монолога, но очень хочется смеяться с неловкости, с какой Чимин опрокидывает добрую половину диванных подушек. А потом он подскакивает с места, бросив неразборчивое «сейчас», и скрывается в своей комнате, гремя шкафчиками стола. Перед Юнги потрепанный, самый обычный ежедневник и все такие же смущенные глаза, в которых порыв смелости вперемешку с проглядывающим страхом. — Вот. Здесь есть все. Я веду его с первого дня, как... — он запинается, подбирая что-то более нейтральное, — с того дня, как встретил этого человека. Юнги больше не хочется смеяться. Ему хочется истерично захохотать, забившись головой прямо о чиминов стеклянный столик, где журналы с голливудскими актрисами. Пока внутри него разбиваются маленькие галактики и душатся истерично глупые желания, пальцы сжимаются на кожаном переплете, вцепляясь крепко и слишком сильно. — Только не читай при мне, — просит Пак и, растягивая по-дурацки гласные, добавляет: — Пожалуйста, хён, а то я помру от стыда. Юнги кивает и обреченно готовится к собственной казни от чертовой влюбленности Пак Чимина, подробно описанной на страницах дневника. И ему очень хочется, чтобы Чимин его больше не мучал.
