Цвет моего сердца — черный

      — Бессонница снова вернулась?       Чонгук кивает, и Чанёль делает пометку в своем блокноте.       — Странно, всё ведь шло так хорошо…       Он что-то еще бормочет себе под нос, просматривая записи, Чонгук его почти не слушает, все силы уходят на то, чтобы не заснуть прямо здесь и сейчас. Уже два дня он не может нормально поспать ночью из-за чего дни проходят в энергосберегающем режиме. Чувствуя, как тяжелеют веки, он встает с кресла и прогуливается по комнате, после чего запрыгивает на широкий подоконник. Серость за окном навевает тоску.       Прошла неделя как уехал Хосок. Поначалу Чонгук был полон решимости и энергии, вкладывая все силы в то чтобы быть лучшей версией себя. Но с каждым днем все это тает, словно заканчивается временное действие лекарства и нужна новая доза. И все чаще он поддается мрачным мыслям, когда есть возможность, конечно — быть образцовым парнем занимает много времени.       — Ты принимаешь таблетки вовремя? — снова возвращает его внимание Чанёль.       — Ага.       — Физические нагрузки? Ходишь на танцы?       — Ага.       — Ладно, я пропишу тебе легкое снотворное.       — Угу.       — Давай-ка выпьем кофе, пока твоя неспособность выдавать что-то кроме односложного ответа не свела меня с ума.       — Ага, — Чонгук довольно ухмыляется, спрыгивая на пол. — То есть отличная идея! — наигранно восклицает он, поймав недовольный взгляд Пака.       — Скажи, ты когда-нибудь встречался с кем-нибудь, состоял в отношениях?       Чонгук чуть не давится кофе от такого вопроса. Чанёль невозмутимо ждет ответа, но что-то в его лице подсказывает Чонгуку, к чему он клонит. Он уже пытался недавно вывести его на этот разговор, тогда с трудом удалось уйти от темы. Видимо, Чанёль решительно настроен выведать всё, что хочет, как, впрочем, и всегда.       — Нет. Как-то не до этого было, — он красноречиво поднимает руку.       — А вообще, раньше тебе кто-нибудь нравился?       — Нет, — поразмыслив немного, он не может вспомнить ни единого раза, когда ему хоть кто-то был симпатичен. Наверное, это странно. — К чему эти вопросы?       — А что это ты сразу так ощетинился? — невинная улыбочка Чанёля начинает напрягать. — Просто я предполагаю… Только предполагаю, не факт, что это так. Но мне кажется, ты мог запутаться. Как бы объяснить, — Чонгук впервые видит, чтобы его психотерапевт так запинался и с трудом подбирал слова. Видно, что Чанёль не совсем уверен и осторожничает. — Возможно, из-за того, что ты раньше не испытывал влюбленности и не знаешь, что это за чувство, ты мог спутать его с другим.       Чонгук не отвечает, сглатывает и сильнее сжимает в руках кружку, ощущая, как тревога стремительно расползается под кожей. Чанёль поднимает на него серьезный взгляд.       — Например, с любовью к брату.       Ну вот и последний гвоздь в крышку его гроба.       Проходит одна напряженная минута, пока они молча смотрят прямо друг на друга. Чонгук встает и направляется прямиком к выходу.       — Вернись на место, — спокойно говорит Чанёль, даже не шелохнувшись, а Чонгук натягивает куртку.       — Сядь, я тебе сказал, — так же ровно произносит Пак, а Чонгук хватается за ручку двери. — Хватит злиться, как ребенок.       Уже открыв дверь, Чонгук останавливается. Глубоко вдыхает и выдыхает несколько раз, считает от десяти до нуля, как его учил сам Пак. Захлопывает дверь, стягивает куртку и шарф, проходит обратно и садится на то же место напротив Чанёля. За это время он успевает унять дрожь, пробившую все его тело, но на всякий случай сжимает руки в кулаках, чтобы случайно себя не выдать. Чанёль, может, очень проницательный и читает его, как открытую книгу с пояснительными сносками, но в одном он ошибается. Чонгук не злится. Он в чертовой панике.       Злость и раздражение — вещи привычные, с ними он справляется легко. Тревога и страх, заставляющие все внутри заледенеть — уже другое дело. Ему страшно до ужаса, прямо как тогда, в аэропорту с Юнги, только более отчетливо. Он не боится собственных чувств, никогда не боялся. Но когда о них узнают другие, даже подсознательно, на одном инстинкте самосохранения становится понятно, что так быть не должно. И одна только мысль о том, что его тайна может стать общеизвестной, приводит в ужас. Потому что каким бы Чонгук ни был смелым и независимым, он не знает, сможет ли пройти через это.       — Черт, — наконец говорит он. — Черт, зачем ты это делаешь? Ты знаешь, что есть такие вещи, о которых не можешь рассказать никому, даже самым близким?       — А еще есть то, в чем не можешь признаться даже сам себе, — понимающе улыбается Чанёль, и Чонгук чувствует толику облегчения, не видя отвращения или осуждения на его лице. — Но то, что не можешь сказать другим, ты можешь сказать мне. Понимаю, как это звучит, но ты не должен что-то от меня скрывать, потому что иначе я не смогу тебе помочь.       — Все, что ты скажешь в этом кабинете, останется здесь, — добавляет он, замечая, как неуверенно Чонгук кусает губы изнутри.       Нельзя сказать, что Чонгук очень доверчивый, но та уверенность, с какой Чанёль говорит это, подкупает. Да и есть ли у него выбор? Глупо что-то сейчас отрицать или спрашивать, его опытный мозгоправ все равно докопается до истины, как делал это уже тысячу раз. И его лечение дает свои плоды, поэтому в конце концов Чонгук еле заметно кивает.       — Никто больше не должен знать. Никто, особенно родители. Понимаешь? — все же предупреждает он.       Чанёль, конечно, понимает. Наверное, даже больше него.       — Я много думал об этом, — снова начинает Пак, наливая свежий кофе. — И теория о том, что ты просто до конца не разобрался в себе, кажется мне наиболее вероятной, — Чонгук хочет возразить, но Чанёль останавливает его жестом. — Послушай сначала. Это хотя бы… не настолько безнадежно. Смотри. Ты пережил сильный эмоциональный шок — ты не просто потерял избранного, но и видел его смерть, что в разы хуже. И это повлияло не только на твое будущее, но и на прошлое — отсюда и частичная потеря памяти. А после ты долгое время не чувствовал совсем ничего. Теперь, когда твои чувства возвращаются, тебе может быть сложно идентифицировать их, потому что за это время ты банально забыл, каково это. В таком случае вполне может быть, что ты принимаешь за любовь то, чем она не является, вернее, это любовь другого рода. Просто это твоя самая сильная привязанность, вы с детства были близки, как я понял, поэтому такое вполне возможно.       — Нет, это не так, — дослушав, говорит Чонгук. Слова Чанёля несомненно звучат логично и убедительно, но эти чувства внутри него, дарящие ему свет и надежду чувства — единственное, в чем он не сомневается. И, сказать честно, его немного раздражают попытки убедить его в обратном. — Я знаю.        — Откуда такая уверенность? Вот скажи, раньше, до… инцидента, — Чанёль указывает на его запястье. — Ты испытывал что-то подобное к брату? Постарайся вспомнить.       — Я… — перед глазами сразу всплывает множество моментов из их с братом совместных воспоминаний. Все те драгоценные кусочки, что он бережно хранит в памяти, обращаясь каждый раз в минуты накатывающего отчаяния. — Я думаю, это всегда было во мне. Просто раньше я не осознавал и боялся признать, что это на самом деле.       — Ты говоришь буквально противоположное моей теории, — невесело усмехается Чанёль и откидывается на спинку дивана, устало потирая виски. — И всё же…       Этот сеанс кажется Чонгуку самым долгим за всё время. На волне откровенности и чтобы убедить Чанёля, он делает одну дикую, безумную вещь, на которую, как он думал, никогда не сможет решиться — рассказывает о своих снах. О тех, что связаны с Хосоком, а таких у него достаточно, не уточняя, что некоторые из них не просто его больные фантазии, а отрывки воспоминаний. Так же не рассказывает он и о том, что было между ними. Честность честностью, но, что бы ни говорил Чанёль, что-то нельзя доверить никому.       От новой информации Чанёль приходит в небольшое замешательство и, сложно поверить, даже смущается, судя по покрасневшим большим ушам.       — Что ж, нам предстоит еще много работы — в итоге говорит он. — Это к лучшему, что ты остался здесь — расстояние все меняет. И время тоже. Мы используем их, чтобы разобраться в твоих настоящих чувствах.       Чонгук что-то невнятно мычит в ответ, зная, что это пустая затея. Ни дни, ни километры не изменят главного — Хосок единственная причина, заставляющая его двигаться вперед.

***

      Если Чимину нужно будет описать в двух словах эти несколько недель после возвращения в Сеул, он скажет: «Абсолютное счастье».       Быть в отношениях с Юнги — абсолютное счастье. Несмотря на то, что Чимин на девяносто девять процентов состоит из романтики, а у Юнги выражение эмоций сводится к минимуму. Несмотря и на то, что Юнги профессиональный затворник и скорее с голоду загнется, чем оторвется от своей работы и лишний раз сунется на улицу, а Чимин же всегда за любой движ, маленький ходячий экстравертик и вообще весь такой зож, спорт, ранние подъемы, мотивация, спасите-помогите.       Вопреки всему, все их особенности и недостатки гармонично сливаются друг с другом, отчего кажется словно они вместе уже много-много лет, а не какой-то там неполный месяц. По крайней мере, так думает Чимин и не чувствует ничего, кроме того самого, окрыляющего счастья.       Юнги постоянно заходит за ним после занятий, и они идут домой, по пути покупая что-нибудь перекусить. Юнги все чаще остается у него — потому что его квартира ближе к их с Намджуном студии и потому что у Чимина большая мягкая кровать, чем логово Юнги похвастаться не может. Когда Юнги нужно поработать и побыть в уединении своей берлоги — Чимин относится с пониманием и не мешает, даже если остается там с ним, занимаясь своими делами. Юнги говорит, что так ему даже спокойнее и ничуть не отвлекает.       Они постоянно ходят на свидания, не сговариваясь и не планируя заранее, просто если получается и хочется — идут гулять, и инициатором, к удивлению, чаще становится Юнги. Чимин замечает за ним милую особенность — Юнги нравится делать ему маленькие незначительные подарки. Вразрез с образом одиночки, он любит заботиться о других. Возможно даже больше, чем о самом себе.       Чимин понимает, что заполучил полное доверие Юнги, когда тот разрешает ему слушать все свои наработки и даже, господи боже, спрашивает его мнение работая над очередным треком. Искренне так интересуется, прислушиваясь. И от этого коэффициент его счастья пробивает все возможные пределы.       Но, как и все хорошее, это не может длиться вечно.       Когда ослепляющая эйфория постепенно утихает, Чимин замечает, что с Юнги что-то не так. Временами он становится задумчивым, каким-то чересчур тихим даже для себя. Постоянно где-то в своих мыслях, зажимается. На вопросы Чимина лишь отмахивается стандартным «все в порядке», и тот списывает на плохое настроение. Но когда это настроение растягивается почти на неделю, Чимин начинает беспокоиться.       Серьезно он загоняется одновременно с неожиданным осознанием одной вещи. Юнги к нему не прикасается. То есть, не совсем — Юнги никогда не прикасается к нему первым. Все объятия, поцелуи, переплетенные пальцы — инициатива всегда исходит от Чимина. И происходит это уже давно, еще до дрянного настроения, просто раньше он этого не замечал, а теперь — как глаза открылись.       Чимин решает все же проверить свою неприятную гипотезу и весь следующий день держит дистанцию, не удостоив своего предназначенного даже традиционными обнимашками с утра. Дается ему это совсем не легко, так и тянет ненароком уткнуться в бледную шею и вдохнуть родной запах, смесь кофе, сигаретного дыма и геля для душа. А что уж говорить про его притягательные губы… В общем, Чимин, держится, не совершая поползновений в сторону Юнги, надеясь, что ошибся. Но вместо своей дозы любви получает лишь ушат разочарования. Юнги лишь раз протягивает к нему руку — чтобы поправить съехавшую на бок шапку, когда они идут домой из магазина.       А на следующее утро, когда Чимин обнимает его со спины, тот крупно вздрагивает, и что-то подсказывает Чимину, что не от удивления. Становится совсем паршиво. И приходят они — комплексы и самокопание, его вечные спутники. Чимин старается не поддаваться унынию, но неизбежно возникают вопросы из разряда «что со мной не так?». И покачнувшаяся самооценка услужливо подкидывает множество вариантов ответа, сводя с ума.       Чимин думает, что, может, дело в сексе. Они не говорили об этом прямо, но Юнги как-то непрозрачно намекнул, что торопиться некуда, и он подождет, когда Чимин будет готов, да и не важно ему это. И теперь, на фоне небольшого личного кризиса, Пак думает, а может быть все-таки важно?       Не сказать, чтобы ему страшно, разве что совсем немного, и то больше от волнения. И вовсе он не трепетная кисейная барышня, как, видимо, считает Юнги, не возводит это в ранг чего-то невероятного и расстаться со своей двадцатилетней девственностью вполне готов. Чего собственно тянуть, они же все-таки избранные, так какая разница?       — Хён, — твердо начинает младший на волне вспыхнувшей целеустремленности. Скрючившийся как всегда на своем огромном стуле Юнги вяло мычит в ответ. — Давай займемся…       Но тут Юнги отрывается от своего монитора, поднимает на него взгляд, и вся уверенность Чимина тает в считанные секунды, а конец фразы застревает в горле, когда он понимает, что именно хочет сказать.       — То есть… я думаю… может нам, — запинаясь мямлит Пак, стремительно краснея и заставляет Юнги стянуть оба наушника, чтобы разобрать хоть что-то из его тихого бубнежа. Да что ж такое, он не может сказать это, когда Юнги смотрит прямо ему в глаза! — Я хотел сказать… мы можем заняться се… Забудь!       — Ты не приболел? — хмурится старший, кладя ладонь ему на лоб.       Чимин вздрагивает и замирает, разом забывая обо всем, и просто смотрит на Юнги, как завороженный. А когда тот хочет убрать руку, Чимин перехватывает ее, находит вторую и прижимает ладони Юнги к своим щекам, сладко улыбаясь, чем приводит старшего в еще большее замешательство.       — Мне нужно работать, — бурчит Юнги, отворачиваясь, но Чимин успевает заметить отчетливый алый румянец на его бледных скулах и остается более чем доволен таким результатом.       Может, он и правда слишком себя накручивает.       Это случается через несколько дней, когда разбушевавшаяся паранойя Чимина уже немного остывает. Они возвращаются с вечеринки, которую устроили Сокджину, ближе к обеду. Юнги держится относительно бодрячком — он хорошо переносит алкоголь. Чимина же немного ведет, но не критично — выпил совсем немного, этого и близко не хватит, чтобы заставить его хотя бы захмелеть. Больше сказывается нарушение привычного режима сна. «Хоть в чем-то мы с ним похожи», — лениво размышляет Пак, сидя на столешнице и наблюдая, как Юнги заваривает кофе. На нем невзрачная растянутая кофта и заношенные штаны, но все это делает его таким домашним.       Волна какой-то внезапной удушающей нежности поднимается внутри, перехватывает дыхание. Он просто смотрит на Юнги и до ноющего чувства в груди осознает, как же он, черт возьми, влюблен в него. Влюблен в каждую черточку его лица, каждый сантиметр его фарфоровой кожи, каждую прядь ломких выбеленных волос, таких же колючих, как его характер. В который Чимин тоже, бесспорно, влюблен. И в хриплый голос, и в вечно холодные ладони. И в каждое его прикосновение, которого приходится добиваться.       Безнадежно. Он безнадежно влюблен.       Юнги подходит и передает ему кружку с чаем. Но Чимин не хочет чай. Чимин хочет Юнги.       — Поцелуй меня, — говорит он и не узнает собственного голоса — настолько тот низкий и нуждающийся.       Юнги удивленно вскидывает брови. Кажется, он с трудом удерживает чашки в руках, прежде чем поставить их на столешницу. Стук получается слишком громким в образовавшейся тишине. Чимин выжидающе смотрит, как Юнги медленно приближается, завороженно наблюдает, как его пальцы осторожно обхватывают щеки. Чимин не тянется к нему навстречу, нет, он хочет чтобы именно Юнги сделал это. Так же невыносимо медленно старший наклоняется, и Чимин даже успевает поймать несколько горячих выдохов, прежде чем наконец чувствует его губы на своих. Юнги целует его нежно, неторопливо, почти невинно. Это не то, чего хочет Чимин. Этого и близко не хватит, чтобы насытить зарождающийся внутри него огонь.       Когда Юнги пытается отстраниться, Чимин не позволяет, запуская пальцы в чужие волосы, он притягивает его ближе, заставляя практически вплотную прижаться к себе. Короткий, вырвавшийся скорее от неожиданности стон старшего окончательно срывает все внутренние тормоза, и Чимин с непривычным для себя напором углубляет поцелуй.       Он скрещивает ноги за поясницей Юнги, перекрывая тем самым возможность к отступлению. Юнги, впрочем, и не собирается останавливаться, полностью увлеченный поцелуем. Сначала он позволяет Чимину вести, но после как обычно перенимает первенство, уверенно, на грани грубости вторгаясь языком в чужой рот. Чимин ликует в душе, чувствуя, как сильнее вжимается в него Юнги, обнимая за талию.       Это не так, как было в прошлый раз в Пусане, когда Юнги остался с ночевкой, и они немного увлеклись. То приятное тепло даже близко не сравнится с пожаром, что сейчас разгорается под кожей. Все острее, ярче, интимней.       Чимин опрокидывается назад, так нетерпеливо, что ударяется спиной о столешницу, но ему плевать. Он не чувствует боли, та меркнет перед накрывающим его предвкушением. Его пальцы буквально сводит от разгорающегося желания, когда он вцепляется ими в футболку Юнги, стягивая ненужную сейчас тряпку.       Когда Юнги уже собирается проделать то же самое, их прерывает внезапно прокатившийся во квартире звон. Они одновременно вздрагивают и останавливаются. Чимин только сейчас понимает, как они оба тяжело дышат. Звон повторяется снова. До разгоряченного сознания не сразу доходит, что это звонят в дверь. Юнги, сообразивший чуть раньше, уже направляется в коридор, ворча себе под нос явно что-то не совсем приличное. Чимин же немного подвисает, задумываясь, как это странно ощущается на теле, когда оно больше не сплетается с чужим. Словно медленно отходит, нехотя отпуская полученное тепло и возвращая в реальность.       — Поздний завтрак подоспел, — появляется в проеме Юнги с коробкой пиццы в руках. Взгляд Чимина невольно останавливается на ширинке его штанов. — Я накинул ему чаевых за моральный ущерб, — невозмутимо добавляет он, и Чимин рад, что не пошел встречать курьера сам, потому что вряд ли смог бы перенести это с таким пофигизмом.       Пусть и немного остывший, он жаждет продолжения, пытается притянуть Юнги обратно, целует. Но тот уже не отвечает ему с прежним энтузиазмом.       — Не сейчас, — хрипит он, уворачиваясь.       — Что, почему? — хмурится Чимин, недовольный таким ходом событий.        — Ты пьян, — Юнги выбирается из его объятий.       Чимин настолько в шоке, что даже не успевает ничего возразить, как оказывается один. Юнги смывается в душ, оставляя его в полном замешательстве, и с одним вопросом: «Почему ерунду сказал старший, а идиотом чувствует себя он?»

***

      Говорят, секс в отношениях со временем приедается — становится скучным или пропадает вовсе. Намджун готов с этим поспорить. Есть то, что может дать лишь связь с постоянным партнером, — вы уже знаете друг о друге все.       Пальцы Сокджина скрываются в его волосах, сжимают, тянут назад локоны на грани с грубостью. Намджуну нравится это, как и поцелуи-укусы на шее и ключицах. Он позволяет старшему вести, даже будучи сверху. Все это на самом деле глупые условности.       Плечи Сокджина подрагивают, он хмурится, прикрывая глаза, и Намджун понимает, что тот уже близок к разрядке. Он немного меняет позу, ускоряется, проходится руками по лопаткам вниз, сжимает ягодицы, прижимает к себе максимально близко. Он знает, как сделать ему хорошо.       Как давно они были вместе в последний раз? Кажется, это было почти в другой жизни. Но он все еще помнит каждый сантиметр кожи, каждое чувствительное место. Даже их тела словно помнят друг друга на каком-то генетическом уровне. Они оба знают, как доставить друг другу наибольшее удовольствие.       Только одно меняется — Сокджин всячески избегает прикосновений к низу живота, не желая, чтобы даже взгляд Намджуна останавливался на этом месте. Хочет спрятать, стереть, забыть факт существования бледной, почти уже невидимой метки.       Намджун любовно убирает влажные от пота волосы со лба утомленного и крепко спящего Джина. Взгляд сам собой снова опускается ниже, на злосчастную отметину. Он все не может выбросить ее из головы. Не может забыть, как и о нем.       Невесомо, почти не касаясь, он обводит рваный контур чужого имени. А после переворачивает ладонь где у самого скрывается почти стертое напоминание о прошлом. Имя его избранной, навсегда въевшееся в его кожу, такое же белесое, больше похожее на шрам, чем на некогда яркую цветную татуировку. Оно все еще приносит боль.       Намджун отчетливо помнит, как она исчезла. Как его лихорадило, как было невозможно чувствовать себя чужаком в собственном теле, будто оно отвергало его. Он помнит холод, сковавший конечности, ледяные иглы, впивающиеся в ладонь, и медленно теряющее цвет имя.       Они слишком похожи.       Сокджин не хочет говорить об этом и абсолютно уверен, что его метка стала такой в результате измены избранного. Пусть они так и не нашли никаких подтверждений, что такое случалось прежде. Намджун мог бы и сам принять эту версию, закрыв глаза на все совпадения, ведь природа предназначения так и не изучена до конца, а доказательства, как говорится, налицо. Но. Есть одно большое «но», заключенное в колючем, едва читаемом «Ким Тэхён» на сокджиновом животе.       Тэхён. Этот большой ребенок, с обостренным чувством справедливости и совершенно неподражаемой, экстраординарной личностью. Его порой наивный тонсен, который всю старшую школу бегал за ним хвостиком чуть ли не с плакатами «Намджун-хён лучший, и это не обсуждается.»       Этого «Ким Тэхён» вполне хватает, чтобы не смириться. И даже немного нарушить собственные принципы и негласные правила в отношениях.       Намджун осторожно перегибается через так же крепко спящего Джина и берет с тумбочки его телефон, быстро находя и пересылая себе нужный номер.

***

      Чимин окидывает свое отражение придирчивым взглядом. Сегодня он решительно настроен заполучить то, что с недавних пор так сильно хочет. Он долго готовится и настраивается, кажется, уже целую вечность проведя у этого чертового зеркала.       — Ты там утонул, что ли? — слышатся отдаленные возмущения Юнги, и он наконец решается выйти из ванной.       На пороге спальни он останавливается. Юнги, полулежа на кровати что-то печатает в телефоне, сосредоточенность на его лице делает его ужасно сексуальным. Ну, так по крайней мере кажется Чимину, нервно кусающему губы от мыслей, какое до жути неловкое дерьмо он собирается сейчас сделать.       — Наконец-то, я уже дум… — Юнги останавливается на полуслове, стоит ему поднять взгляд на Чимина. Он закрывает и снова открывает рот, но в итоге выдает только:       — Твою мать.       Пак стоит перед ним в одном лишь полотенце, да и то не особо что-то прикрывающем, с все еще слегка влажными волосами и лихорадочно блестящими глазами. Не смотря на жуткое смущение и покрасневшее лицо, он не собирается отступать. Воспользовавшись ступором Юнги, он вмиг пересекает комнату и нагло седлает его бедра.       — Мы, кажется, не закончили, — произносит Чимин, пытаясь сделать как можно более сексуальный голос. Нервозность все же проскальзывает, остается надеяться, что старший не замечает. Он притягивает Юнги за подбородок и впивается в его губы, перед этим прошептав: — Я хочу тебя.       Чуть не умирает от смущения, но это стоит того. Удивление во взгляде Юнги не может скрыть проявляющегося в нем желания, пусть он все еще никак не отвечает на его действия.       Чимин целует его, уже спокойнее, глубже, медленно утягивая за собой. Платой ему служит короткий несдержанный выдох и сжавшиеся на его талии пальцы, прижимающие ближе к себе. Чимин довольно улыбается в поцелуй, спускается по подбородку ниже, переходит на тонкую шею. Стоит ему коснуться губами места на стыке шеи с плечом, как Юнги коротко дергается и издает тихий, но прекрасно различимый полувздох-полустон. Это только подначивает Чимина, по телу проносится приятная дрожь. Он минует ярко выраженные ключицы и не может не остановиться на собственном имени, выведенном на коже, расположенном над самым сердцем Юнги.       Татуировка красивая, аккуратная, такая, какую не смог бы повторить и самый талантливый мастер. Идеальные темно-оранжевые линии выписывают его, Чимина, имя на коже, а рядом — изящный цветок лилии. Обычно метка представляет собой лишь имя избранного. Рисунок — большая редкость. Чимин так любит ее, символ их незримой связи. Ему нравится думать, что они показывают их идеальную совместимость, задуманную самой природой. Пусть это до невозможности сопливо, и его посчитают просто глупым романтиком, он верит, что их любовь это — судьба, в самом что ни на есть ванильно-слезливом смысле.       Он чувствует, как Юнги прикасается к его груди, где зеркально чернеет его собственная татуировка. Там, рядом с именем старшего, маленькая голубая бабочка. Ее Чимин любит даже больше, о чем не устает повторять.       Он нежно улыбается Юнги, чувствуя тепло, парадоксально расползающееся по коже от чужих, как всегда холодных пальцев. Тянется за очередным поцелуем, но Юнги вдруг останавливает его за плечи, чуть отстраняя.       — Постой, — он судорожно сглатывает, снова бросает взгляд на чиминову метку. То, что отражается в его глазах, Чимину совершенно не нравится. — Ты…ты точно уверен, что хочешь этого?       Такой странный, совершенно идиотский вопрос для человека, который буквально сидит на нем практически голый. Чимин мог бы перевести это в шутку, мог бы ответить что-то вроде «конечно» или «да, черт возьми» и продолжить начатое, как ему того и хочется. Но он слишком устал за последнее время, слишком измучился, занимаясь бесконечным самокопанием, и чувствует, что за этим идиотским клишированным вопросом стоит что-то кроме банальной вежливости. Поэтому, он спрашивает серьезно и напрямую:       — В чем дело, хён? Я сделал что-то не так?       — Чимин-и, — он понимает, что Юнги близок к тому, чтобы снова отмахнуться, поэтому даже не ведется на его ласковое обращение. — Ты не сделал ничего такого, не накручивай.       — Тогда что случилось? Прошу скажи мне, хён. Юнги! — он обхватывает лицо старшего ладонями, не позволяя отвести взгляд. — Скажи мне, что не так. Я уже весь извелся, гадая что с тобой, почему ты отдаляешься от меня? Я не узнаю, пока ты сам не скажешь мне прямо.       Какое-то время на лице Юнги читается сомнение и внутренняя борьба. Чимин ждет. Он уже столько вариантов переиграл в голове за последние дни, что кажется готов ко всему. Он верит, что все проблемы в отношениях от недосказанности и главное обсуждать и решать все вместе. Что они сейчас поговорят, рассеют возможное недопонимание или же придут к компромиссу. И все будет хорошо. Все будет прекрасно.       Но реальность, как то обычно бывает, безжалостно разбивает его ожидания. Они действительно говорят, и Юнги рассказывает ему все, как есть.       А через какие-то десять минут Чимин уже застегивает замок куртки, накидывает капюшон ветровки на до сих пор влажные волосы и на ходу вызывает такси. Уходит из собственной квартиры. Потому что ему так нужно. Потому что боль и обида слишком сдавливают горло, чтобы оставаться там вместе с избранным.