15 Ежедневные испытания
5 апреля 2020 г., 13:11
Это последний день перед отъездом Хосока. Завтра он, Чимин и Юнги уедут, и Чонгук снова останется один. Тэхён уехал еще рано утром, а Намджун и Сокджин и вовсе отправились домой вчера ночью сразу после фестиваля. Чонгук даже не успел с ними нормально попрощаться и поговорить с Джином. Сокджин с Тэхёном поссорились, но никто не знает, почему именно. Чонгук пробовал спрашивать у Тэхёна, но тот отмахивался, и он решил не давить.
Впрочем, за Сокджина он не сильно волнуется — с ним Намджун, значит, все будет в порядке.
Мысли Чонгука заняты его личной драмой. Они с Хосоком со дня его приезда так и не говорили откровенно о том, что произошло на пляже. Старший брат, сознательно или нет, избегает этой темы и никак не проявляет к Чонгуку сверх того внимания, что обычно. Никаких знаков, взглядов, касаний - ничего. Ничего, что могло бы дать Чонгуку понять его чувства. Когда же младший сам пытается сделать что-то, переходящее грань их братских отношений, Хосок всегда ловко ускользает от него. А спросить напрямую он все не решается.
Но он помнит губы Хосока, жадно и в то же время осторожно целовавшие его собственные. Помнит ласковые прикосновения его промерзших пальцев к коже. Как он обнимал его, прижимал к себе, тихо звал по имени, как сумасшедше быстро билось его сердце. И всю ту бурю непостижимых эмоций в его взгляде. Чонгук помнит — и хранит эти воспоминания как драгоценность, как свидетельство того что он это не выдумал, что его чувства не совсем безнадежны. Помнит, как бы ни старался Хосок убедить его в обратном.
Утром Хосок идет навестить маму в реабилитационный центр. Чонгук напрашивается с ним, он не хочет расставаться ни на минуту, да и тетушку не проведывал давно. В прошлый раз, когда они виделись на похоронах, Чонгук не узнал ее, потому что худая болезненного вида женщина совсем не походила на ту милую тетю, что в детстве угощала его сладкими рисовыми пирожками. Сейчас он тоже ее не узнаёт, но уже по другой причине. Он ожидал, что после смерти избранного всё станет еще хуже и морально готовился встретить тот призрак, лишь тень от некогда жизнерадостной женщины.
Но мама Хосока встречает их счастливой улыбкой и совершенно осознанным, не пустым взглядом. Она, конечно, не выглядит как раньше, еще до того, как окончательно устала бороться с жестокостью жизни и сдалась, но это точно не то полуживое существо, что запомнилось ему с последней встречи. Ее кожа больше не отдает ужасной неестественной бледностью, она заметно набрала в весе, кости больше не торчат так явно из-под висящей мешком одежды. Но главное — ее глаза. Они не такие, как у самого Чонгука всего несколько месяцев назад, нет. Пусть в них и остался отпечаток нестираемой грусти, их чернота не пугает, потому что в них есть жажда жизни, энергия и блеск, которых не было у Чонгука.
Давно уже Чонгук не видел брата таким счастливым. Тот словно снова обрел уже погасшую надежду.
Они с Хосоком долго разговаривают, будто не виделись много лет. В каком-то смысле это так и есть. Чонгук сидит в сторонке, ему немного неловко, но он не упускает возможности понаблюдать за Хосоком, за тем, как он улыбается и смеется, как увлеченно рассказывает матери о своей жизни в столице, успехах в учебе.
— А как у тебя дела с танцами? Ты ведь все еще занимаешься? — заинтересованно спрашивает она.
Хосок немного мнется, прежде чем ответить.
— Пока что нет. Не хватает на это времени.
— О, вот как, — она явно расстроена этим фактом, но старается скрыть это за улыбкой. Она сегодня так много улыбается, словно отвыкла и теперь старается снова научиться, поэтому делает это как можно чаще. — Знаешь, работа работой, но не забывай отдыхать и заниматься тем, что приносит тебе удовольствие.
— Конечно, мам, — Хосок неуверенно кивает.
— Боже, неужели это и правда наш Чонгуки-и, — уже в который раз восклицает тетушка, переводя тему. Она его тоже не сразу узнала. — Как же ты вымахал! Помню тебя совсем маленьким, как ты постоянно просил Хосока покатать тебя на спине. Сейчас это, похоже, уже не простая задача, — она смеется, прикрывая рот ладонью.
В глаза бросается тонкая черная полоса, опоясывающая руку чуть ниже локтя, и Чонгук неосознанно стягивает рукав своей толстовки ниже.
— Да, есть такое.
— А вы сейчас разве не живете вместе, в Сеуле?
Они с Хосоком одновременно вздрагивают. Хосок хочет что-то сказать, но Чонгук, быстро взяв себя в руки, опережает его.
— Нет, но скоро я обязательно перееду к нему, когда закончу школу. Хочу поступить там в университет, — он чувствует на себе напряженный взгляд брата и все же не может сдержать язык за зубами. — Не могу я без своего хёна.
— Это правильно! — горячо поддерживает тетя. — Надо держаться вместе. Сколько помню, вы всегда были не разлей вода. Я не буду переживать за Хосок-и так сильно, если ты будешь с ним рядом.
Он замечает, как Хосок непроизвольно сжимает край одеяла и незаметно накрывает его руку своей, но тот сразу же ее убирает.
— Ты уж проследи чтобы он больше о себе заботился, — улыбается тетя, и, совсем как в детстве легонько щиплет его за щеку. — И все-таки какой ты уже большой!
— Обязательно, тетушка — тихо отвечает Чонгук, но больше самому себе.
***
— Напомни, почему это тоже едет с нами? — Юнги косится на Ханбина и Чживона, без какого-либо стеснения целующихся в паре метров от них. — Не ворчи, хён, — Чимин следит за его взглядом и хихикает, ему это кажется милым. — Не забывай, что Ханбин-хён любезно предоставил нам бесплатные билеты в первый класс. — Ах, какая щедрость. Ему просто нужен был ты, чтобы было с кем потрепаться, — язвительно замечает Юнги, помогая Чимину снова застегнуть свой чемодан — тот по сто раз проверяет, все ли взял. — Эта авиакомпания принадлежит кому-то из его родни, — поясняет он недавно пришедшим Чонгуку и Хосоку. — Не думаю, что у него будет время скучать, — Чонгук кивает на всё не отлипающую друг от друга парочку. Они стоят в большом зале аэропорта, дожидаясь, когда начнется регистрация. Братья Чон весьма кстати поехали вместе их провожать — Юнги может вдоволь жаловаться на жизнь единственному понимающему его «взрослому» человеку, Хосоку. Правда, настроение у Хосока сегодня как назло прекрасное, и он стреляет позитивом направо и налево, поэтому предпочитает больше болтать с Чимином, охотно поддерживая его шуточки. Юнги опасался, что отношения между этими двумя не наладятся, после того как Чимин узнал о том, что иногда их дружба переходила слегка за грань этого понятия. Все же ему не хотелось, чтобы между его лучшим другом и парнем была вражда. Но Чимин уверил его, что все хорошо, он не сердится и совсем не ревнует его к Хосоку. «Это» закончилось между ними так же быстро и внезапно, как началось, они не обсуждали — лишнее. Это никак не могло повлиять на их дружбу и ни для одного из них не значило больше, чем было на самом деле — лишь способ отвлечься от собственных съедающих душу демонов. Им даже не нужно было говорить с Хосоком. Юнги и так всё знает, даже больше, чем, наверное, должен. — Ты точно не хочешь с нами? — в последний раз спрашивает Юнги у Хосока. Тот отвлекается от беседы с Чимином и его улыбка всего на мгновение меркнет и сразу же возвращается привычным элементом на лице. — Нет, поеду завтра. Что, уже скучаешь? Всего мгновение, но Юнги хватает. Хосок может проворачивать это с другими, но Юнги видит его насквозь. Всю усталость, боль и переживания. Смотрит и видит буквально как мучительно в нем борются между собой сердце и разум. Конечно, уже поздно метаться и вопрос скорее риторический, но Юнги и правда хоть сейчас бы забрал Хосока с собой, если бы был уверен, что ему поможет. Юнги переводит взгляд на Чонгука, главную причину всех хосоковских демонов. Тот, до этого отстраненно зависающий в телефоне, услышав вопрос Юнги, хмурится и цепляется за локоть брата, словно инстинктивно не желая того отпускать. Этому жесту никто не придает значения. Никто, кроме Юнги. — Что-то кофе захотелось, — Юнги хватает Чонгука и настойчиво тянет за собой. — Пошли. Скоро вернемся, — удивленные лица смотрят им вслед, но никто ничего не говорит, только Чимин велит поторопиться, а то не дай боже они опоздают. Юнги хмыкает, его парень, кажется, немного повернут на организации и тому подобном, но ему это только нравится. Как и все остальное в Чимине. Чонгук явно недоволен тем, что его так нагло оторвали от брата, но все же послушно плетется следом. Все же чему-то Юнги его научил. — Так ты теперь тут? — спрашивает, когда они отходят достаточно далеко, приближаясь к сомнительного вида автомату с кофе. — Ну да, но это ненадолго, — на лице Чонгука появляется уверенная ухмылочка. Этим он напоминает Юнги того маленького пятнадцатилетнего чертенка, которого когда-то впервые притащил с собой Хосок. — Вернусь летом. — М, понятно. Не скажу, что буду сильно скучать, ты маленькая заноза в заднице. — Будешь, — улыбка Чонгука становится шире, и в глазах, на удивление Юнги, появляется озорной блеск. Что ж, он вынужден признать, что сопляка ему будет действительно не хватать, пусть тот и любит нарушать его спокойствие, вечно находя приключения на свою безответственную задницу. Но Чонгуку он об этом, конечно же, не скажет. Юнги вообще не знает, зачем оттащил его сюда. Вроде о Хосоке хотел поговорить, лекцию какую прочитать, но сейчас не понимает, как к такому подступиться, как начать, да и что собственно он скажет? Прочитает нотацию, что это все плохо и так делать нельзя? Имеет ли он вообще право лезть в это? Черт, если даже он сам не может определиться как к этому относиться, то что он может сказать Чонгуку. Все слишком противоречиво, да и нет полной уверенности, что его догадка о чувствах младшего верна. — Больше не злишься на меня? — в итоге говорит Юнги и наливает американо в маленький пластиковый стаканчик. Отпивает немного и морщится — Чимин слишком его избаловал своими мажорскими напитками, теперь обычный растворимый кофе на вкус как крашеная вода. — С чего бы это мне злиться? — с задержкой отвечает Чонгук, так же отпивая немного своего латте, после чего сразу же выбрасывает его в урну. Юнги понимает по его взгляду, что он всё же знает, о чем речь. — Ну, ты ведь приревновал ко мне своего брата, — с напускной невозмутимостью произносит Юнги и следит за реакцией Чонгука. — Поэтому ведь даже не написал, когда уехал. Пусть младший и остается внешне спокойным, от глаз Юнги не скрывается, как он нервно сглатывает и сжимает пальцы в кулак. — Вовсе нет, хён, — милая улыбочка, совсем неестественная. — Мне просто не нравилось, что ты его используешь. О, вот значит как. — Неужели? А я думаю, это была взаимовыгодная сделка. — Потому что у него есть чувства к тебе? — в голосе Чонгука играют стальные нотки. От ухмылки не остается и следа. Честно говоря, Юнги слегка опешил оттого, что такое предположение вообще пришло ему на ум — потому что любой, кто знает Хосока достаточно близко, и уж его брат тем более, должен понимать, что это бред. Но он не подает виду и спокойно продолжает: — Спроси его, если хочешь. Но могу сказать тебе с полной уверенностью, что будь это так, он не страдал бы так сильно от этой «безответной любви», — он не может сдержать усмешку: это слишком бредово. — Потому что это были бы просто цветочки по сравнению с тем пиздецом, который происходит с ним на самом деле. — О чем ты… — Сам знаешь. Юнги смотрит Чонгуку прямо в глаза, и у того не находится, что ответить. Если бы кто увидел со стороны — подумал бы, что они ссорятся или близки к этому, но все не так. Глаза Чонгука расширяются, он неизбежно приходит к пониманию, и в этот момент ненадолго теряет всю свою напускную крутость, становясь просто обычным испуганным ребенком. Да, Юнги уверен, то, что проскальзывает в его взгляде, — чистый страх. А потом Чонгук отворачивается, хмуро всматриваясь в широкое панорамное окно. Или в свое отражение в нем? Какое-то время они стоят молча. Потом Чонгук наконец снова переводит на него взгляд, сквозящий привычным безразличием. — Забудем, хён. — Забудем, — Юнги хмыкает и оборачивается. — Пошли, Чимин там, наверное, уже с ума сходит. — …ну и я позвал его к нам на ужин, — рассказывает увлеченной толпе Ханбин, когда они возвращаются. — Сказал еще, мои предки очень серьезные, веди себя нормально. По придурошной улыбке Чживона Юнги догадывается, о чем или, скорее, о ком идет повествование. — Он приперся с косичками на голове и в этих оранжевых спущенных шароварах, которые всю жопу открывают. Нет, они, конечно, классные, но папаша явно не оценил, — продолжает друг Чимина. — И, клянусь, моя мать реально грохнулась в обморок, когда он с порога назвал ее любимой тещей, полез обниматься и сунул в руки букет нарванных во дворе глициний… — Я лишь хотел показать свои серьезные намерения! Это будет долгий перелет.***
Чонгук тихо открывает дверь, проскальзывает внутрь и так же тихо закрывает ее за собой. Сквозь неплотно задернутые шторы просачивается слабый лунный свет. С трудом, но ему удается сквозь темноту комнаты найти кровать и при этом даже ничего себе не сломав. Он тихонько ложится на небольшое свободное место, словно специально оставленное для него, и не спеша кладет руку на пояс брата. Все больше набираясь уверенности, он уже обнимает его, прижимаясь грудью к спине и утыкается носом в затылок, глубоко вдыхая его знакомый дурманящий запах. Так привычно и по-родному. Так тепло и спокойно. Как же ему этого не хватало. И будет не хватать еще сильнее. — Тебе не следует здесь быть. Чонгук вздрагивает, но не отстраняется, наоборот, обнимает крепче и прижимается лбом к его шее, давая понять, что никуда не уйдет. Хосок издает шумный выдох и разворачивается в кольце рук младшего. — Серьезно, иди к себе. — Почему? Раньше ты никогда не был против. — Но не здесь же, не в доме твоих родителей! — Хосок переходит на громкий шепот. — А что такого? Всего несколько дней назад тебя это не останавливало, когда мы цело… — Чонгук! Хосок приподнимается на локтях, зажимает ему рот рукой и буравит его сердитым взглядом. Правда почти сразу же убирает, опомнившись. Чонгуку требуется пара секунд чтобы подавить вспыхнувшую внутри волну злости, он глубоко вдыхает и выдыхает, прежде чем снова заговорить. — Почему ты делаешь вид, что ничего не произошло? — голос подводит и выходит совсем тихо. Хосок прикусывает губу и отводит взгляд, не находясь с ответом. Чонгук еле сдерживается, чтобы не продолжить эту тему, только потому что он правда хочет остаться. Он переворачивается на спину и какое-то время смотрит в потолок, чтобы справится с внезапно накатившим сильным чувством обиды, что сковывает грудь и горло. — Ладно, хорошо… Можешь не отвечать, но не прогоняй меня, хотя бы сегодня. Хосок молчит и укладывается обратно, немного отодвинувшись от него. Чонгук принимает это за согласие. Он поворачивает к нему голову и какое-то время они просто смотрят друг другу в глаза, не шевелясь. — Я согласен, — наконец произносит Чонгук и, видя недоумение на лице брата, продолжает. — Я останусь здесь, закончу школу. Обещаю, что не буду впутываться в неприятности и с головой уйду в учебу. Из кожи вон вылезу, но сдам контрольные экзамены на отлично. И буду стабильно посещать занятия и ходить на терапию. Стану настоящим пай-мальчиком, правильным до тошноты и ужасно скучным. Глаза старшего брата наполняются знакомым теплом, и хмурое выражение пропадает с его лица. Чонгук берет его за руку. — Но и ты должен мне кое-что пообещать. — Ты говоришь так, словно у тебя есть выбор, — прищуривается Хосок. — Пообещай, — продолжает Чонгук, не обратив на это внимания. — Пообещай, что перестанешь так себя загонять. Учеба, практика, две работы — это все слишком, ты не оставляешь себе времени ни на отдых, ни на то, чтобы заниматься чем-то, что тебя действительно интересует, в погоне за тем, чтобы быть идеальным. Прекрати, пока это не загнало тебя в депрессию. Хотя бы уволься из клуба, работать ночью за стойкой бара слишком небезопасно и выматывающе, особенно для человека, который не прогуливает пары. — Перестань, со мной же всегда Намджун, я там не один, — неловко посмеивается старший. — Да и деньги лишними не будут. — Плевать. Пока меня нет, снимай квартиру поменьше и все будет нормально. А я приеду и тоже устроюсь куда-нибудь на подработку. Да и родители всегда готовы тебе помочь, только скажи, — по сведенным бровям Хосока можно понять, что идея ему не совсем по душе, он не хочет быть им обузой. — И вернись к танцам, хён. Это твое призвание, то что делает тебя собой. С тех пор как ты уехал туда и забросил все, я больше никогда не видел тебя таким же по-настоящему счастливым. Это твое дело, а никак не макроэкономика и та непроизносимая хрень, на которую ты учишься. Хосок усмехается, но совсем не весело. Чонгук знает, что он ненавидит свою учебу, и специальность эта совсем не его, но поступил только чтобы нормально зарабатывать в будущем, строить карьеру. «На танцах далеко не уедешь», — всегда пересказывает Хосок слова его собственного отца. Может, оно и так, но какой тогда во всем этом смысл, если он будет несчастен? — Пообещай мне, хён. И я сдержу свое слово. — А если нет, то что? — с интересом спрашивает старший. — Тогда я просто забью на все и сбегу обратно в Сеул, приеду к тебе ночью и буду орать под окнами, пока не впустишь, — невозмутимо говорит он. — Возьму, так сказать, пример со старшего брата, — на этих словах пальцы Хосока непроизвольно сжимают его ладонь. — Ну или придумаю что еще. Ты же меня знаешь, хён, я такой непредсказуемый, кто знает, что придет мне в голову… — Хорошо, — хрипит Хосок, обрывая его. Не то чтобы его и правда ставила в тупик провокация младшего. Больше тронула забота. — Хорошо, я постараюсь. Обещаю. Чонгук мягко улыбается и прикрывает глаза. Он тоже постарается, ради него. Они долго молчат, и Хосок уже почти засыпает, но вот Чонгуку сон все никак не идет. Его мучает одна навязчивая мысль. Безумная, иррациональная, способная нарушить шаткую гармонию между ними, идея. Под влиянием ли ночи, делающей людей до предела откровенными и смелыми, или же потому, что уже завтра они расстанутся, но он решается. — Хён? В ответ ему раздается сонное мычание. — Знаешь, я ведь постоянно хожу на терапию, — Чонгук чувствует, как при этих словах тело Хосока напрягается. — И Чанёль, мой психотерапевт, делает со мной какие-то специальные упражнения, которые вместе с лекарствами помогают мне вспомнить… Оказывается, наш мозг часто блокирует какие-то воспоминания, особенно травмирующие или слишком перегруженные эмоциями. Представляешь? — К чему это ты? — Хосок заглядывает ему в лицо, снова слегка приподнявшись. — Я многое вспомнил… Особенно из детства… Он специально медленно тянет слова. Переводит взгляд на старшего — тот достаточно близко, чтобы хорошо видеть его лицо и читающееся на нем беспокойство. — А ты помнишь, хён? Так же медленно он протягивает руку и касается пальцами лица брата, проводя вниз по щеке. Он ждет. Секунда, может быть несколько — и в поменявшемся взгляде Хосока простреливает паническое понимание. Собственное сердце быстро-быстро стучит в груди Чонгука, отдаваясь в ушах набатом, и он безмерно рад, что его пальцы не пробирает дрожь, выдавшая бы его волнение. Чтобы сказать следующее слово, ему требуется собрать в кулак всю решимость, какая в нем вообще есть. — Поцелуй… Хосок понимает, конечно, он понимает. Но ответ срывается с его губ быстрее, чем он успевает себя остановить. — Нет. — Почему? — стараясь сделать тот же голос, как тогда, продолжает Чонгук и с замиранием сердца ждет, ввяжется ли Хосок в эту игру. — Родители рассердятся. И все же поддается. — Мы им не скажем. На лице Хосока читается мучительная борьба, словно он предпринимает последние попытки сдержать себя… — Пожалуйста. … но это лишь видимость, потому что сражение он уже давно проиграл. — Всего один раз… Старший брат нависает над ним, смотрит затуманенно — прямо как в том сне, отрывке его воспоминаний. Неправильно ли это? Может быть. Но он не хочет об этом думать. Пальцы Хосока проходятся по его щеке и губам, стирая из головы все мысли. Он выдыхает и смотрит, смотрит, смотрит на него. И эти мгновения кажутся Чонгуку мучительной вечностью. А потом Хосок наклоняется и, наконец-то, Чонгук снова чувствует прикосновение его потрясающих теплых губ. Утром Хосок уезжает. Чонгуку нужно в школу, поэтому он не может поехать с ним на станцию, хотя без раздумий прогулял бы раньше. Но сейчас нельзя — он должен быть паинькой. Он стоит в прихожей, наблюдая, как брат собирается. Хочется, чтобы он делал это помедленней. У самого порога, уже открыв дверь, Хосок вдруг останавливается и поворачивается к нему. Они встречаются взглядами и старший подается вперед. Чонгук ждет, что это произойдет снова и в предвкушении закрывает глаза. Но… Хосок и правда его целует. Только в лоб, совсем как ребенка. А потом отстраняется и молча уходит.***
Сокджин смачивает антисептиком ватный диск и прижимает к рассеченной губе, шипя от боли. Сегодня он не сдержался и все же съездил своему одногруппнику, Джухёку, по его самодовольной роже. В ответ, конечно, тоже прилетело, но зато теперь, каждый раз встречаясь с ним на парах и видя огромный фиолетовый фингал на полщеки, Джин испытывает ни с чем не сравнимое чувство мрачного удовлетворения. Вообще, он тот еще пацифист и никогда не дрался раньше, даже в младшей и средней школе, когда потасовки у мальчишек его возраста возникали по несколько раз на дню. Он всегда считал себя выше этого, да и такое лицо стоит беречь. Но всякому терпению есть предел, а терпел Сокджин долго. Идет уже третья неделя, как они вернулись из Пусана. Третья неделя, как он не видится с Тэхёном. Ровно шестнадцать дней как он получил несравненную коллекцию фотографий, ярко иллюстрирующих, как его чертов одногруппник имеет его парня и, что еще хуже, даже не в одиночку. Мерзко, грязно, отвратительно — все что можно сказать, смотря на эти фото. Каждый раз, как они всплывают пред глазами, на Сокджина накатывает тошнота и злость. Не только на Тэхёна, но и на себя, и на всю эту ситуацию. Потому что теперь он, по крайней мере на ближайшее время, звезда всего университета. Ведь Джухёк оказывается еще большим мудаком, чем он считал ранее, и злосчастные фотографии, как и сплетни, разлетаются за считаные дни. Не сказать, чтобы общественное мнение его уж так сильно заботило, но на практике это довольно тяжело, когда ты становишься центром внимания далеко не в положительном контексте. Особенно когда каждый так и норовит залезть в открытую и не собирающуюся затягиваться рану. Почему Тэхён так поступил с ним? Чем, черт возьми, он все это заслужил? Конечно он спрашивал у Тэхёна, но ничего кроме как «я не люблю тебя» и «прости» добиться не смог. Они даже не ссорились, Сокджин просто не хочет его видеть. И в то же время, где-то на уровне подсознания невидимая связь все еще тянет его к избранному, от чего делается ужасно тоскливо и не по себе. У него все еще куча вопросов и ни одного ответа. И отчаянные попытки понять и как-то оправдать, но никак не получается. Он словно оказывается в каком-то сюрреалистичном сне, и происходящее никак не соотносится с реальностью, в которой его добродушный, по-детски наивный и всегда ратующий за справедливость Тэхён просто не может сделать что-то подобное. Он старается отгонять мысли о нем, потому что уже перебрал в голове все возможные «а что, если», но все это бессмысленно и приводит лишь в тупик. Легче уж сделать себе лоботомию, чем выкинуть это из головы. Ну, по крайней мере, он старается. По максимуму утопает в учебе, подступающей сессии. Зубрит ночи и дни напролет, как никогда проникается тонкостями своей нелегкой специальности врача-анестезиолога. Ни с кем не видится и иногда даже забывает отвечать на сообщения. Все, лишь бы отвлечься. Только Намджун, единственный кто знает правду об их расставании, постоянно заходит после работы. Чаще всего с едой — покупной, конечно, ведь подпускать его к плите ближе чем на метр — это прямое посягательство на общественную безопасность. Они мало говорят, чаще всего Намджун молча пьет свое пиво, пока он корпит над конспектами. От одного его присутствия становится легче. Намджун как-то советует сходить к врачу, во-первых, потому что психическое состояние Сокджина его очень беспокоит, во-вторых — и эту причину он и озвучивает — стоит узнать, почему его татуировка побледнела. Сокджин отмахивается и все откладывает на потом, которое никогда не наступит. Просто побледневшая метка интересует его меньше всего. Он уже давно сам пришел к единственному логичному ответу: Тэхён просто его разлюбил. А может и не любил вовсе. Долго бежать от проблемы не получается. Промежуточные экзамены заканчиваются, Сокджин получает лучший результат на потоке, а также это его личный рекорд по баллам. Однако ни особой радости, ни злорадства над блядским Джухёком, показавшим куда меньшие успехи, он совсем не чувствует. Лишь усталость из-за недосыпа и полное опустошение. Практика начнется только через неделю, весь материал за этот семестр он уже освоил. Утомленный мозг отказывается планировать, чем занять себя на выходные. Почти сутки он спит, весь день после финального экзамена не вылезая из кровати. На следующий день, когда первичные потребности организма в виде сна и нормальной еды удовлетворены, в голову медленно начинают пробираться так упорно отгоняемые мысли. Словно назойливые агрессивные мухи, они не желают уходить надолго, сколько бы он их ни прогонял. Тоска и депрессия еще не успевают до конца поглотить его, когда на пороге его квартиры появляется целая компания. Намджун в этот раз притаскивает с собой всех, до кого может добраться: Хосока, Чимина, Юнги и даже Бобби с Ханбином, с которыми он вообще не особо знаком. Но, какая разница, если у них с собой куча еды, еще больше алкоголя, красноречиво позвякивающего в больших пакетах, гитара и коробка с настолками, которую явно Чимин организовал. А главное — огромное и очевидное намерение нажраться вусмерть. Которое Сокджин только поддерживает. Он практически ничего не помнит, кроме того, что это было весело и абсолютно дико, потому что напился он почти сразу же. В памяти остаются лишь какие-то яркие обрывки: вот они вопят задушевные старые песни под невнятное бряканье Чимина, вот Хосок сует под нос еще одну рюмку соджу и втирает ему что-то жизненное и для опьяненного сознания Сокджина поистине гениальное. Потом игра в непонятно откуда добытый твистер, вот Юнги матерясь заваливается на него, а вот неугомонные Чживон и Ханбин ломают чертов журнальный столик. В общем, со своей задачей друзья справляются — Сокджина совершенно ничего не заботит той ночью. На утро, которое наступает после обеда, он думает, что больше и не сможет, ведь сложно заботиться о чем-то, когда так адски болит голова. Все медленно расходятся по домам. Остается только Намджун и помогает привести квартиру в хоть какое-то подобие порядка. Они заказывают китайскую еду и весь оставшийся день, то есть вечер, проходит под «Друзей», которые засмотрены уже просто до тошноты. Они почему-то все равно включают их раз за разом, несмотря на то, что реплики уже заучены наизусть. Сокджин даже на их первую годовщину отношений подарил Намджуну все сезоны на дисках, что сто лет назад выходили в коллекционном издании. Каких трудов ему стоило их достать, страшно вспомнить. Как же давно это было… Намджун остается и на ночь. И на следующий день. И после него тоже. К началу следующей недели они снова съезжаются. Потому что Джин не может, не хочет оставаться один. Потому что если без него все слишком неправильно, то без Намджуна просто невыносимо.
