Энжел. В свете падающих звёзд

      Академия. Вот уж куда не думал привезти Боунс свою красавицу жену, когда немногим более чем через год после свадьбы сумел-таки выбить у начальства для них отпуск. Док арендовал домик в горах и планировал провести с любимой Рождество, катаясь на лыжах, играя в снежки и просто сидя у разожжённого камина. А вот шагать в этот ранний утренний час по опустевшим коридорам Академии в то время, как кадеты уже разъехались на зимние каникулы, в его планы совсем не входило. Но приказы нарушать нельзя, особенно если приказано, чтобы лейтенант Эйбрамсон лично явилась к адмиралу. Поэтому после звонка Кирка, известившего о приказе, пришлось изменить планы и ехать в учебное заведение, стены которого давным-давно успели опостылеть.       Пройдя нескольким узкими коридорами, они, наконец, оказались у белой двери с выгравированной серебряной табличкой. Адмирал Адамсон, чтоб его! Леонард шёпотом выругался, в то время как Энжел, улыбнувшись, на миг коснулась ладонью его гладко выбритой щеки и нажала на дверную ручку. Если бы не она, док послал бы этот приказ к чёртовой матери. За четыре года первый отпуск, всего десять дней, и что, тратить это драгоценное время свободы так бездарно?!       Войдя вслед за женой в просторный кабинет и лишь мельком оценив дорогую мебель и фисташкового тона отделку стен, Боунс взглянул на стоящего у окна высокого светловолосого мужчину: в годы учебы он старался держаться от него подальше, как и от любого другого руководства. Это Джим, благодаря своей нагловатости, был со всеми на короткой ноге; он же не видел в этом никакого смысла, лишь лишнюю головную боль, которой предпочитал себя не загружать. Сейчас, глядя на подтянутого худощавого Ричарда Адамсона, док отметил, что тот сильно сдал за годы, прошедшие с того дня, когда он видел его в последний раз на вечеринке в честь окончания выпускных экзаменов: в густой шевелюре адмирала поселилась седина, некогда красивое скуластое лицо покрылось морщинами, под глазами залегли глубокие тени. Это от непосильного труда, что ли? Ну так протирание штанов, пока другие бороздят неизведанные просторы космоса, никому ещё на пользу не шло.   — Лейтенант Эйбрамсон, доктор МакКой, — приветствуя их, адмирал кивнул на стоящие у стола стулья и присел сам. — Рад, что среди предпраздничных хлопот вы нашли время посетить меня.   — Вряд ли имелась возможность ослушаться приказа, не вызвав недовольство у начальства, — устроившись на мягком сидении, док удобно вытянул длинные ноги, старательно игнорируя неодобрительный взгляд Энжел. — Хотя, конечно, на отпуск у нас были совсем иные планы. — Уверен, что задержу вас не слишком долго, — сдержанно кивнув ему, Ричард перевёл внимательный изучающий взгляд на белокурую девушку. Она изменилась за этот год: нет, не стала старше, но словно изнутри лучилась теплом, из напуганного воробушка, которым он её всегда знал, превратилась в сияющую звёздочку, в тёплых лучах которой невольно хотелось согреться. — Лейтенант Эйбрамсон, если вы не возражаете, у меня к вам личный разговор, который уместнее провести наедине.  — У меня нет секретов от мужа, — заметив, как заиграли желваки на лице Леонарда, Энжел отрицательно качнула головой. Любимый и так на взводе, не стоит давать ему даже малейшего повода устроить ссору с руководством, иначе он этим непременно и с удовольствием воспользуется. — Всё, о чём бы вы хотели мне рассказать, мы выслушаем вдвоём.   — Что ж, пожалуй, так даже правильно, — снова кивнул мужчина и, словно не находя слов, чтобы продолжить беседу, взглянул на свои ладони, а затем, помедлив, достал из ящика стола обтянутую синим бархатом коробочку и протянул её девушке. — Это принадлежит вам, лейтенант.        Растерянно взглянув на оказавшийся внутри усыпанный бриллиантами тонкий золотой браслет, Энжел снова встретилась глазами с адмиралом, которого за годы учёбы в Академии видела от силы пару раз, и то издали.   — Здесь какая-то ошибка, эта вещь никогда не принадлежала мне.   — Это украшение заказал для вас ваш отец, — поднявшись, Адамсон вновь отошёл к окну, за которым городские крыши белыми хлопьями засыпал снег. — Считайте его запоздалым свадебным подарком.  — Прошу прощения, но здесь явно произошла какая-то путаница, — заметив, как побледнела и невольно сжалась его девочка, душевное спокойствие которой он поклялся себе защищать каждым вздохом, Боунс холодно взглянул на Ричарда. — У моей жены нет отца.   — Доктор МакКой, вам, в силу выбранной профессии, более чем кому-то другому, должно быть известно, что ни один младенец на Земле не может быть зачат без участия отца, — в глубоких глазах адмирала лишь на миг мелькнула усмешка, когда, обернувшись, он взглянул на дока. — В том числе, и ваша юная супруга появилась на свет не путём непорочного зачатия. — Что вы об этом знаете, хотел бы я знать?! — Всё. Потому что непосредственно я поучаствовал в её зачатии. — Свечку держали?   — Я — отец!       Шумно вдохнув воздух, чувствуя, как мучительно больно колотится сердце, а в ушах нарастает гул, Энжел захлопнула коробочку с дорогим украшением и, желая привлечь к себе внимание сцепившихся мужчин, с громким стуком почти швырнула её на стол. — Прости, дорогая, — заметив, как от её фарфоровых щёк отлила кровь, Адамсон поспешно наполнил водой стакан. — Вот, выпей. — Вы отдаёте себе отчёт в том, что сейчас сказали? — наблюдая, как любимая делает маленькие быстрые глотки, Боунс едва сдерживался, чтобы не высказаться более жёстко, хотя и так уже перешёл все границы, нарушая субординацию. — Как такое возможно? — Очень просто, в жизни порой случаются неожиданные и непредсказуемые события. — И часто они приводят к крику младенца в мусорном баке? — Лео! — поперхнувшись водой, Энжел сжала стакан в тонких пальцах и, желая наконец понять, что происходит, перевела взгляд с одного на другого. — Адмирал, у вас должны быть очень веские причины, чтобы так жестоко шутить надо мной. В чём моя вина?   — Вина? — Ричард удивлённо и немного напряжённо посмотрел на девочку, с которой не перемолвился и словом с момента её появления на свет, но за каждым шагом которой пристально следил все эти годы. — Поверь, во всём, что случилось и что предшествовало твоему рождению, виноват только я один. Виноват перед тобой, твоей матерью и перед моей женой, которой не стало пять месяцев назад…  — Мы соболезнуем вашей утрате, — всё больше мрачнея, перебил Боунс. — Но всё же хотелось бы услышать историю появления на свет моей жены. Я правильно понимаю, вы для этого нас вызвали? — Не представляю, как моя дочь могла выбрать такого вспыльчивого мужа, да ещё и в такие рекордно короткие сроки? — Может, она знает, что этот вспыльчивый муж дорожит ею и сумеет уберечь и оградить от всего, что может причинить хоть малейший вред? — Будем надеяться, что это действительно так, — скептически приподняв седые брови, Адамсон кивнул на его замечание и вновь обратил всё своё внимание на сидевшую в замешательстве Энжел, которая терпеть не могла разговоров о своём происхождении, о котором сама ничего не знала, и теперь уже жалела, что не послушалась Леонарда, предлагавшего проигнорировать приказ явиться в Академию, как только они его получили. — Я постараюсь объяснить всё быстрее, чем ты вознамеришься сбежать отсюда. Твою мать звали Мариан Грейс, она была кадетом биологического факультета, совсем ещё молоденькая максималистка: собиралась разрабатывать препараты, которые могли бы бороться с любыми вирусами и побеждать самые тяжёлые инфекционные заболевания. Ты очень похожа на неё — Мариан тоже была хорошенькой миниатюрной блондинкой, только глаза у неё были голубыми, как лазурное небо, а у тебя зелёные. Это всё, чем ты похожа на меня, но этого достаточно, чтобы я мог гордиться. Знаю, ты можешь сейчас не верить мне, но я всегда гордился тобой, с того рождественского вечера, когда в первый раз взял на руки. Когда мы познакомились с Мариан, я был уже давно женат и безумно любил свою Ребекку, единственное, что порой омрачало наше с ней счастье это то, что она не могла родить мне детей, но в те годы я был слишком молод и не придавал этому большого значения, всё-таки женщины больше мечтают о детях, для мужчин это не играет такой важной роли. Возможно, всё дело в том, что существует лишь материнский инстинкт, а отцовского у человеческой расы нет, или же я был просто глуп, не знаю. Связь с твоей матерью для меня была лишь короткой интрижкой, очень скоро поглощённый работой я и думать о ней забыл. Да, Мариан пыталась пару раз связаться со мной, звонила, просила о встрече, но, боюсь, я был слишком груб с ней, ещё не зная, какие это будет иметь последствия. В то Рождество Ребекке нездоровилось, поэтому мы не звали гостей, и сами никуда не пошли. Она рано легла спать, а я засел в кабинете с документами, когда в двери позвонили, и пришлось идти открывать. На пороге, кутаясь в пальто, стояла твоя мать. Она обвинила меня в бездушии, в том, что я избалованный богатый ублюдок, и, истерически хохоча, твердила, что это даже хорошо, что мой… выродок сдохнет… что она ненавидит и меня и его… На её крики вышла проснувшаяся Ребекка, но к этому времени Мариан потеряла сознание: она горела в лихорадке, нам пришлось вызвать скорую, но до больницы живой она не доехала. Энжел, она умерла у меня на руках в карете скорой помощи от родовой горячки, последние слова её были о тебе. Когда я не захотел с ней встретиться, она оставила Академию и переехала на другой конец города в захолустную общагу, где жила, скрывая свою беременность. Когда пришло время рожать, она не обратилась в больницу, решив, что справится сама, но подхватила инфекцию, от которой сгорела за считанные дни. В последние часы своей жизни она впала в помешательство и, ненавидя меня, хотела выбросить моего ребёнка из своей жизни так же, как выбросил её я. Мне с трудом удалось уговорить её назвать адрес тех трущоб, в которых она жила все эти месяцы, но я сумел найти тебя. Господи, это была окраина города, даже бомжи в ту ночь понапивались в честь Рождества, и твоего тихого плача… его просто никто не слышал. Всё, что навалилось на меня, было тем тяжелее, что я действительно был безмерно виноват перед вами обеими, но когда я прижал тебя к груди, когда завернул в свою куртку, то всё о чём мог думать, это какое счастье слышать твой крик: он говорил о том, что я успел, что ты жива. Я не разбирался в младенцах, я их не видел никогда прежде и уж, тем более, не держал на руках. Ты показалась мне маленькой и сморщенной, как гномик, я боялся сделать тебе больно, случайно сдавить, и всё же ужасно гордился тем, какой у тебя громкий голос. Сейчас это звучит нелепо, но тогда я чувствовал именно так. — И что, вы настолько были счастливы держать на руках новорожденную дочь, что она оказалась в приюте? — воспользовавшись секундной паузой в рассказе, холодно спросил у него Боунс, не сводя глаз со своей жены, которая, отставив стакан с недопитой водой, сложила руки на коленях и была сейчас так бледна, что док испугался, как бы в ближайшие мгновения она не упала в обморок. И потянуло же Адамсона на откровения, столько лет молчал, а теперь что, совесть заела? — Я не мог ничего сказать Ребекке о ребёнке, это было бы слишком болезненным ударом для неё, мне тогда и так с трудом удалось выкрутиться, соврав, что женщина, позвонившая в двери нашего дома, нуждалась в медицинской помощи. К тому же у неё был очень сложный характер, она никогда бы не приняла мою дочь. Я был растерян, подавлен, не знал, как мне поступить, и просто отнёс Энжел в приют, назвав район, в котором нашёл её.   — А Мариан, кто занимался её похоронами? — Энжел с трудом удалось произнести это чужое имя. Сколько долгих ночей она думала о своей маме, гадала, какая она и почему так поступила, а оказывается, по сути, это была лишь чужая женщина, ненавидевшая рождённого младенца за поступки мужчины, от которого забеременела. — Я. Родители Мариан погибли за несколько лет до этого в автомобильной аварии, на похоронах присутствовал только её дед, но и его давно нет в живых. Не суди свою мать, она была чудесной девушкой и в то время привлекла меня именно своим живым характером и умением радоваться в любых обстоятельствах. Это я виноват в её депрессии, во всех её ранах, во всём что случилось. Если бы я только не был таким легкомысленным и не изменил Ребекке… — снова опустившись на стул, Ричард запустил пальцы в русые с проседью волосы, пытаясь подобрать слова, чтобы рассказать о том, что было дальше. — Хоть я и отдал тебя в приют, но никогда не забывал о твоём существовании. При любой возможности я приезжал, чтобы увидеть, как ты растёшь. Директриса не рекомендовала мне сближаться с тобой, если я не планирую удочерение, но всё же, мне кажется, о чём-то догадывалась: всегда звонила, если ты болела, и тогда я мог сидеть у твоей кровати ночью, держать за руку, проверять, отступил ли жар. — Это неправда, я ни разу не видела вас до тех пор, пока не поступила в Академию!   — Так и есть, я всегда оставался в твоей жизни в тени, мне нечего было тебе дать кроме денег, которыми я щедро спонсировал приют. Характер моей жены с годами становился лишь жестче, о том, чтобы рассказать ей о тебе, не могло быть и речи, это только усугубило бы всё. — Поэтому вы предпочитали бездействовать, откупаясь от своей дочери? — стараясь подавить гнев и не закричать, Боунс сжал кулаки, жалея о том, что узнал об этой грязной истории, о том, что позволил любимой услышать всё это. — Вы — чёрствый эгоист, умеющий заботиться только о своём удобстве! Хоть раз вы задумались о чувствах дочери? Нет! Гораздо важнее, чтобы жена скандал не закатила, а прозябающая в приюте девочка… да насрать на неё! Выпишу очередной чек, и ей купят новое платье! Разве стоит задумываться о душевных травмах ребёнка, который растёт сиротой при живом отце? Или вы настолько малодушны, что не нашли в сердце хоть каплю любви для своего ребёнка?!   — Лео! — чувствуя, что начинает задыхаться от сдерживаемых слёз, от боли, которая ядом въелась в душу, Энжел, сорвавшись со стула, бросилась было к дверям, но тут же оказалась в крепких объятиях поднявшегося вслед за ней дока. Не хотелось ничего больше слышать и знать о том прошлом, которое прежде стремилась разгадать как загадку. Хотелось только спрятать лицо на широкой груди мужа, который был тем единственным, кто с ней всегда честен, любит и щедро согревает своим теплом и заботой. — Лео! — Знаю, — шепнул он в её светлые волосы, бережно прикасаясь к худеньким плечам и, как всегда, с трудом подбирая слова утешения. — Как бы ни было сейчас больно, позже ты будешь благодарна за то, что узнала правду. — Я сомневался в правильности скоропалительного брака моей дочери, но теперь вижу, что не зря не стал вмешиваться, — устало произнёс Ричард, глядя, как этот суровый темноволосый мужчина с нежностью, которую даже не пытается скрыть, обнимает его девочку, к которой он сам имел возможность прикоснуться лишь в её раннем детстве. — Но, Энжел, ты должна знать о том, что у тебя есть отец, есть семья. Я всегда смогу о тебе позаботиться. — Моя семья — это мой муж, — сморгнув слёзы, она взглянула на высокого поджарого адмирала так, словно видела его впервые. — А к мысли о вас я должна привыкнуть.   — Возможно, я плохой отец, совсем не такой, какого бы ты хотела иметь, но я всегда любил тебя, — обойдя письменный стол и приблизившись к ним, Ричард настойчиво вложил коробочку с браслетом в ладонь дочери, дорожа даже таким коротким прикосновением к её руке. — Я был рад твоему рождению. — Не достаточно, чтобы найти место в своём сердце и жизни, — окинув его холодным взглядом, Боунс направился с любимой к дверям. — Всего доброго. Надеюсь, при следующих наших встречах беседы будут менее познавательными. *** — У нас на ужин цыпленок? — выбрав в сарае несколько поленьев, Боунс принёс их в дом и, почувствовав аппетитный запах, прошел на кухню, где, тихо напевая, Энжел возилась у плиты. — С яблоками и вином, — улыбнувшись, она чмокнула его в холодную с мороза щёку. — И печёная картошка.  — Вино можно было и так выпить. — Не переживай, оно ещё осталось. Ты нарежешь салат? — Погоди минуту, только руки сполосну.       С этими словами док вернулся в гостиную, чтобы повесить там на спинку стула тёплую куртку и снять ботинки. Ему понадобилось всё его умение успокаивать и убеждать, чтобы вывести жену из ступора и стресса, в которые её поверг утренний разговор с адмиралом Адамсоном, да и самому было не по себе, и хотелось своими руками грохнуть этого чёрствого ублюдка, но всё же посещение ёлочного базара и нескольких супермаркетов, трёхчасовая дорога в горы к арендованному дому и занятие любовью, которому они предались, едва добравшись до постели, сделали своё дело и смогли снять напряжение. За окнами, высвечивая загорающиеся на небе звёзды, сгущались сумерки, когда они, перешучиваясь и то и дело целуясь, наряжали ёлку, которая распространяла по дому крепкий хвойный аромат, и вешали на светильники и зеркала серебряные нити с пушистыми снежинками. Это было второе Рождество, которое Боунс праздновал с любимой. И если первое ознаменовалось грандиозной пьянкой на борту Энтерпрайза, то второе выпала удача провести на Земле вдвоем в уютном маленьком домике, затерянном среди заснеженных гор и высоких кедров. Услышав звуковой сигнал надрывающегося коммуникатора, он несколько минут терпеливо слушал брань Кирка, которому на ближайшие десять дней был доверен уход за раздобревшим до размеров болонки кроликом Энжел, а затем, посетив ванную, вернулся на кухню. — Майк погрыз всю обувь Джима до состояния сланцев и превратил в красивую бахрому его любимые брюки. — Правда? — рассмеялась девушка, ставя на сервированный на двоих стол блюдо с орехово-шоколадным поленом, над которым провозилась не меньше часа, пока Леонард осматривал двор и готовил сюрприз, о котором твердил уже несколько дней. — Он его вообще кормит? — Очень настоятельно просил, чтобы ты сегодня же вернулась и занялась этим лично.  — И что ты ему ответил? — Пожелал счастливого Рождества, — подмигнув ей, док достал из буфета глубокую фарфоровую миску и взялся за нож, собираясь, как и обещал, заняться салатом. — Но знаешь, судя по тому, как он матерится, ему не светит. — Стерпится-слюбится, Майк — мирный малыш, они привыкнут друг к другу, — стараясь скрыть, как рада тому, что сумела отплатить капитану за все его шуточки и скабрёзные замечания, Энжел попыталась изобразить на лице полнейшую душевную простоту, но, все же, не выдержав, звонко рассмеялась. — Ты когда в последний раз взвешивала своего малыша? Он же топает по ночам, как стадо слонов! — довольный, что в глазах любимой сверкают задорные огоньки, и она сумела в этот праздничный вечер уйти от печали, которую подкинул с утра своими откровениями её новоявленный папаша, Боунс принялся нарезать маленькими ломтиками ананас. — Свет очей моих, я тебе не говорил об этом, но под твоим кроликом на прошлой неделе чуть стул не проломился. — Кто же виноват, что на звездолёте такая хлипкая мебель? — Она даже Спока выдерживает, а вот утреннюю пробежку-перепрыжку твоего питомца — нет.       Вскоре они уже сидели за столом, и Энжел, положив в тарелки кусочки жаренного цыплёнка и картошку, подперев кулачком подбородок, строила глазки мужу, который, разливая по бокалам шампанское, поздравлял её с Днем рождения и Сочельником и казался в эту минуту ещё более мужественным и красивым, чем обычно. Пусть он считает её слабой и хрупкой, но всё же она сильнее, чем Боунс думает, и способна отодвинуть на задний план всё то, что мешает радоваться чудесному празднику, который он для неё сегодня устроил. Она подумает об отце в другой раз, в другое время и даже, возможно, сможет простить его, но сейчас не имеет значения ничто кроме мужчины, который сделал её самой счастливой на свете, наполнил её жизнь теплом и смыслом, разобрал и заново сложил её, заменив тусклые, унылые паззлы на яркие и цветные.        Искристое шампанское оказалось холодным и хмельным, цыплёнок удался на славу, а перед тем, как попробовать десерт, Леонард велел ей надеть куртку, обуться и выходить во двор, где на небольшом расчищенном от снега пятачке установил несколько петард с фейерверком. Зашипевший от огня зажигалки фитилёк весело заискрил, и в звёздное небо взмыли первые цветные снопы. — С Днем рождения, мой ангел, — привлекая к себе довольную происходящим девушку, Боунс прижался губами к её разрумянившейся щеке, а затем, достав из кармана джинсов, вложил в маленькую ладошку сверкающие сапфирами крылышки значка лётного факультета Академии. — Это взамен потерянного. — Лео, когда ты успел? — любуясь переливающимся в огнях фейерверка украшением, Энжел радостно взглянула в карие глаза мужа. — Это даже лучше, чем прежде! Спасибо! — Спасибо не отделаешься, — хмыкнул он, прижимаясь в поцелуе к её манящим губам и толкая любимую в ближайший сугроб, чтобы навалиться сверху и вдоволь насладиться её возмущением и смехом.       Они были счастливы. Счастливы вдвоём. Сумели излечить друг друга от всех нанесённых жизнью ран и теперь точно знали: когда загораются огни, когда падают звёзды, когда небо искрит от сияния и мороза, нужно просто не выпускать друг друга из объятий, и тогда всё будет хорошо, по-другому просто не бывает.  — С Рождеством, Лео, — силясь освободиться от снега, который попал под воротник куртки, она нежно поцеловала его висок, а затем ловким движением запустила ему в лицо ледяными кристалликами. — С Рождеством!   — Рождество, Энжел! — прищурившись, передразнил Боунс, но вместо того, чтобы отомстить проказнице, прильнул к её губам в новом жарком поцелуе.