Энжел. В свете падающих звёзд

      Карауля после смены в лазарете у дверей лаборатории — «Живых лёгких» Энтерпрайза, Боунс в скупой надежде оживился, услышав, как тихо пиликнул замок, и смачно выругался, когда вместо стройной белокурой фигурки увидел вышедшую с подносом в руках Ухуру. Хорошо, что не Чехов, хоть какое-то утешение.  — Как она, всё ещё злится? — вопрос сам сорвался с губ, хотя ответа и не требовалось: когда от тебя заперлись и не высовывают носа из этих чёртовых лабораторий, предпочитая спать на кушетке и есть, если обед принесут приятели, то это уже говорит само за себя. И угораздило же Кирка устроить им торжественную встречу с криками «Поздравляем!» и шампанским. Выпендриться он, мудак, решил, вот только девчонка такого размаха не оценила и, подхватив свои цветы, сумку и брыкающегося кролика, сбежала — только её и видели. Даже обвешанные гавайскими гирляндами Скотти и Кинсер не смогли её остановить, а он, пояснявший в эту минуту Чехову, что нехрен веселиться, и подавно не успел.  — Злится? — Нийота смерила его долгим сочувствующим взглядом и жестом позвала следовать за ней. — Пойдём, можешь прождать здесь до зелёных веников, она всё равно тебя не впустит.       Сначала захотелось пояснить благоверной Спока, что он не нуждается ни в чьей жалости и во всём разберётся сам, но второе было бы конкретной ложью, поэтому пришлось идти за ней в опустевшую в этот поздний час столовую и, заварив крепкий кофе, устроиться за одним из столиков.  — Может, расскажешь, с чего это тебя потянуло на романтику? —присев напротив него, Нийота принялась нарочито неторопливо размешивать сахар в своей чашке с ромашковым чаем. — Уж сколько лет тебя знаю, но такого представления ещё не видела.  — Представления? — нет, она точно нарывается! И за каким хреном он только сюда попёрся? Может, это отвлекающий манёвр, чтобы энсин безнаказанно проник в лабораторию? — Я что же, влюбиться по-твоему не могу?  — Сядь, — с нажимом процедила мулатка, когда он едва не сорвался со стула, чтобы найти сопляка и вправить ему, наконец, мозги, а то забыл, кого бояться. — Никто не спорит, что даже такой бездушный чурбан, как ты…  — Ну, спасибо!  — Не за что, способен влюбиться. Но скажи, откуда эти Шекспировские страсти? Это Ромео в семнадцать лет мечтал жениться в тот же день, как дочку Капулетти увидел, но тебе тридцать семь, что ж так невтерпеж?! — Много ты понимаешь! — огрызнулся Боунс, смерив женщину недовольным взглядом. — Это вы с твоим гоблином годами шашни крутите, никак не определитесь, а я человек серьёзный и ходить вокруг да около не собираюсь.  — Но Энжел не Джульетта, — нахмурившись, Нийота ответила ему столь же дружелюбным взором карих глаз. — Что же ты, доктор, телесные раны лечить умеешь, а о душевных ничего не знаешь?  — О чём ты говоришь? Я ни словом не обидел Энжел.  — Ой ли? Впрочем, ей и без тебя от жизни досталась. Ты хоть понимаешь, что это не обычная избалованная девчонка, которая выросла в любящей семье и знает себе цену? Эта девочка была выброшена собственной матерью, она провела большую часть жизни в приюте, где никому не было до неё дела. У неё никогда не было близких, только паук, которого прихлопнули у неё на глазах. Что ты знаешь о детях, никогда не видевших любви и заботы? И не тыкай себя пальцем в грудь, тебя бросила жена, а не родители.  — Я смогу всё исправить и дать ей столько заботы, сколько потребуется.  — Пока что ты, насколько я понимаю, распустил руки и попёр боровом: не хочу встречаться, хочу жениться!  — И что? У всех отношения складываются по-разному, — отхлебнув горячий кофе, он хмыкнул, словно слушал задачу, ответ для которой знал наперёд. — Мы же их не под копирку строчим.  — Копирка, не копирка, а уважения к чужим чувствам никто не отменял. Тебе не пришло в голову спросить, чего хочет сама Энжел? Очень ли ей в девятнадцать лет нужен муж, так быстро да ещё и вдвое старше неё самой?  — Я ей нравлюсь. Что ж, я по-твоему слепой или зверь? — нахмурившись, док на минуту прикрыл глаза и потёр пальцами переносицу: она отвечала на поцелуи, это было потрясающе и до сих пор не шло из головы.  — Допустим. Не спорю: ты привлекательный мужчина, высокий, спортивный, лицом недурён, но ты напугал её. Напугал до чёртиков. Понимаешь?  — Но чем?  — Ох, где же мне набраться терпения? — Нийота с укором покачала головой. — Не знаю, слышишь ли ты меня вообще? Или блажь затащить девочку в постель все мозги тебе отключила?  — И ты туда же? — выругавшись, он так хлопнул ладонью по пластиковой столешнице, что чашки жалобно звякнули. — Да, я живой мужик и на здоровье не жалуюсь, но дело не только в этом, она нужна мне.  — Вот и нужно было не гнать на всех парах, а говорить об этом с Энжел. Пойми же ты, наконец, что она ещё очень юная и к тому же очень закомплексованная. Она боится, что тебе нужен только секс, что, наигравшись, ты бросишь её. А тебе ли не знать, как это больно? Девочка боится раскрыться тебе, боится новых ран. Ей так же, как и тебе, хорошо знакомо, что такое одиночество, она боится обжечься, поэтому и прячется так глубоко в своей скорлупе.  — Боится, боится, боится! Но почему не скажет обо всём этом мне?! Разве это так сложно — просто поговорить? Я бы ответил ей, что всегда смогу понять, что у меня и в мыслях нет причинить ей малейший вред!  — Разве ты у нас такой добряк, чтобы Энжел так легко начала доверять? А ей нелегко пришлось в жизни, Боунс, очень нелегко. И ты хочешь, чтобы она вот так просто, как в омут с головой, решилась на отношения с тобой?  — Я не виноват в грехах её родителей и не собираюсь за них расплачиваться!       Поднявшись из-за стола, МакКой допил кофе и, несмотря на то, что лингвист явно хотела поговорить о чём-то ещё и даже обозвала его упрямым ослом (надо же, какое совпадение: то же самое он думал о её благоверном), направился в каюту капитана. Кирк попытался сделать вид, что совсем не удивлён его столь позднему визиту, и даже вполне заинтересованно выслушал просьбу, пользуясь своим правом, взломать пароль на электронном замке лаборатории. Правда, тут же отказался от этой затеи, но уже через десять секунд был вынужден согласиться, дабы не объяснять, где на звездолёте искать топор. Вряд ли орудие дровосеков смогло бы пробить сверхпрочную сталь, но ведь отчасти он, Кирк, виноват в случившемся разладе между голубками, так что помочь в примирении — святое дело, особенно когда Док матерится так, что оглохнуть можно. И какая муха его под хвостом укусила? Ах, Ухура? Что, ей уже Спока по ночам мало?  — Спасибо, — кивнул Боунс, толкнув мыском сапога приоткрывшуюся дверь и питая надежду на то, что друг изволит отчалить обратно в постель, вошёл внутрь лаборатории.       Мягкий рассеянный свет и влажный воздух делали наполненный стеллажами с растениями отсек похожим на тропический уголок. Самое место для его маленькой ранимой трусишки. Чёрт, именно для его. Его. Никому и никогда он не позволит к ней прикоснуться. Так что Чехову придётся найти себе новый объект для обожания, иначе рискует получить по физиономии без предупреждения. Его милый ангел не для этого начинающего бабника. Бесшумно ступая между уставленными горшками с аспарагусами столами, он свернул к ёмкостям, заполненным водой, в которых выращивалась хлорелла. Казалось бы обычная, ничем не примечательная водоросль, но без выделяемого ею кислорода жизнь на звездолёте представить затруднительно. Заметив лёгкое движение невесомых крыльев, док тихо присвистнул: между широких листьев монстеры порхала бабочка. Значит, Энжел зря беспокоилась, и с куколками, которые она захватила с собой, когда была телепортирована для службы на Энтерпрайзе, всё было в порядке.       Голос тихонько вскрикнувшей от неожиданности девушки заставил его обернуться к почти скрытому за разросшейся драценой столу: Энжел сидела у компьютера, взирая на него зелёными глазами, в которых читалось недоумение, а на полу вокруг её стройных ног суетился крольчонок. Сердце защемило от радости и желания заключить её в объятья. Вот что бывает, когда влюбляешься так быстро и безоглядно, а ведь он был уверен, что с ним ничего подобного просто не может произойти, и целых две недели, как последний дурак, сопротивлялся этому всепоглощающему чувству.  — Леонард? — встав, она затравленно оглянулась, словно искала укрытия, но затем, вздёрнув подбородок, расправила худенькие плечи, и вот перед доком уже храбрая, слегка настороженная лейтенант Эйбрамсон. — Ты что-то хотел?       Ну надо же! И никакого скандала по поводу взлома замка.  — Лео, — криво усмехнувшись, поправил он и, подойдя почти вплотную, прикоснулся к её бледной щеке. — Долго собираешься прятаться от меня?  — Я вовсе…  — Скажи, ты всю жизнь собираешься бояться жить? Что, будешь бежать от каждого, кто захочет приблизиться?  — Лео…  — Тебя ранили. Ранили слишком рано и слишком больно, чтобы суметь с этим смириться. Да ты и не должна этого делать. Но так же ты не имеешь права ломать свою жизнь, я тебе не позволю, слышишь? Ты должна жить, радоваться, смеяться, чувствовать. Ты просто обязана стать счастливой! Нет, не так… Я обязан сделать тебя такой счастливой, чтобы ты забыла обо всём, что мучило тебя в прошлом.  — Ты мне ничем не обязан, — понимая, как сильно за три минувших с возвращения из экспедиции дня соскучилась по этому властному мужчине, Энжел едва сдержала порыв прижаться к его широкой груди. Слова. Его слова. Они тоже имели для неё огромное значение. — Никто не обязан, просто я никак не научусь понимать, что это так и есть.  — Ошибаешься, — почувствовав её желание физического сближения, МакКой обнял девушку, перебирая пальцами рассыпавшиеся по узким плечам золотистые локоны, а она совсем не сопротивлялась, напротив, прижавшись щекой к груди, взглянула вверх ему в глаза с той открытостью и доверием, которые, он чувствовал, никогда не посмеет разрушить. — Я люблю тебя, и поэтому я должен. Понимаю, ты не веришь, что можно полюбить так быстро, я бы и сам никогда не поверил, если бы не испытал, но теперь знай: хочешь ты этого или нет, только в покое я тебя уже никогда не оставлю.  — Точно? — рассмеявшись, Энжел уткнулась носом в его синий свитер, и ей уже не было так страшно, как ещё вчера. А почему? Она и сама не знала ответа на этот вопрос. — Может, мне только это и нужно?  — Вот и славно, — приподняв её милое личико за подбородок, МакКой впился страстным поцелуем в мягкие, податливые губы. От облегчения, что всё, наконец, прояснилось, и от сладкого дыхания девушки кружилась голова; приподняв, он усадил её на край стола, углубляя поцелуй, гладя ладонями спину и с упоением наслаждаясь таким долгожданным сближением. Раздвинув стройные ноги, он теснее привлёк её к себе, чтобы прижаться мучительно пульсирующей восставшей плотью к соблазнительному бедру. Пусть ткань брюк и разделяет их, но так всё же немного легче. Хотя нет, только хуже. — Тебе хватит недели, чтобы привыкнуть к мысли о свадьбе? — Как же быстро, — шепнула Энжел возле его губ, смущённая, но всё же податливая, потому что слишком хорошо было в сильных руках доктора, чтобы отстраниться. Слишком сладко. Слишком волнительно.  — Прости, мой ангел, но дольше я просто не вытерплю, — наклонившись вперёд, он зарылся лицом в её мягкие волосы. —Помнишь, что я тебе говорил о предводителе чертей?  — Что ж, зато ты честен.  — Всегда пожалуйста. ***       Неделя, предшествовавшая скромной бортовой свадебной церемонии, тянулась бесконечно долго и в тоже время пролетела как череда весёлых, счастливых мгновений: днём каждый из них был занят своими служебными обязанностями, но вечера Энжел и МакКой проводили вместе. Всё начиналось с ужина в столовой, в которой звучали непрекращающиеся шуточки Джима и замечания пытавшихся урезонить его Спока и Ухуры, а затем они шли в лабораторию, где невеста пыталась читать своему свалившемуся, как снежный ком на голову, жениху Толкина или же пересказывать истории о пауках Мирквуда и бесчинствах Ската, а он то слушал её, подавляя смех и недоверие к сказкам, то начинал в отместку разглагольствовать о вредоносных бактериях, которые доводилось находить на планетах весьма отдалённых галактик. Всё это заканчивалось смехом и поцелуями, от которых, громко топоча лапками по полу, отвлекал недовольный отсутствием внимания к своей персоне Майк. Пару раз были посиделки с Чеховым, который беспардонно являлся со своей игровой приставкой, но, как наконец уразумел Боунс, был лишь другом его ангела. Прогулка же в машинное отделение закончилась скупыми возмущениями Скотта, который выпроводил их, уведомив, что ничем романтичным развлечь не может, да и времени у него на это нет, а мешаться под ногами у тех, у кого смена ещё не закончилась, вовсе не обязательно. ***        Глядя на своё отражение в зеркале ванной комнаты, Энжел, не решаясь выйти к Леонарду, в каюту которого ещё днём перенёс её вещи Кинсер, перебирала в памяти события последних двух часов, не веря, что бледная, испуганная девушка, которая смотрит на неё сейчас, и есть та, что так безрассудно дала волю взбунтовавшемуся сердцу и два часа назад вышла замуж за доктора МакКоя. Как же она только решилась? Почему всё происходит так быстро? Почему страшно только теперь, а не тогда, когда на капитанском мостике состоялась проведённая Кирком церемония, и не часом раньше в столовой, где праздновалось это необычное для Энтерпрайза событие? Напротив, она была рада веселью и поздравлениям большой команды, улыбалась тому, кого так неожиданно и сильно полюбила, и была совершенно спокойна и уверена в правильности принятого решения. А вот теперь, оказавшись с ним наедине, укрылась в ванной и не знает, как решиться выйти из неё. Шаги новоиспечённого мужа по каюте эхом отдавались в ушах: вот он чем-то звякнул, что-то со стуком поставил на маленький столик, хлопнул дверцей шкафа. Как страшно. До мурашек по коже. Может, запереться и не выходить до утра? Но если Лео опять позовёт капитана, чтобы взломать замок, то будет очень неловко, и потом насмешки о том, что невеста пряталась в брачную ночь, вряд ли утихнут, а Боунс очень вспыльчив, может и наподдать шутникам. Этого допускать никак нельзя. Глубоко вдохнув, Энжел поправила свою скромную белую сорочку, в которую облачилась, сняв форму, в которой выходила замуж, и, наконец, набравшись смелости, покинула временное укрытие.       Услышав, как открылась дверь ванной, Боунс стремительно обернулся, чтобы взглянуть на свою юную жену. Ставшее таким родным милое лицо было сейчас бледным, словно она направлялась на эшафот, а не в объятия к мужу. Может, он был неправ в своей спешке, и это было жестоко по отношению к ней, но уже ничего не исправишь, да он и не стал бы этого делать — слишком он эгоистичен; но вот в том, что сумеет развеять все её тревоги, уверен.  — Ты очень красивая, ангел, — улыбнулся он, протягивая ей один из наполненных вином бокалов, хотя предпочёл бы видеть на девушке что-то более откровенное, чем этот доходящий до пола балахон с оборочками, скрывающий столь желанное тело от шеи до самых пяток. Неужели, подобное ещё где-то шьют, или она сберегла его с самого приюта?  — Спасибо, ты тоже, — смущённо улыбнувшись, Энжел пригубила рубиновый напиток, украдкой взглянув на большую расстеленную кровать и тут же заливаясь мучительным румянцам. Она не была готова к тому, что должно было произойти сегодня ночью, хотя, глядя на переодевшегося в легкие брюки и белую футболку дока, и испытывала приятное волнение. — Очень.  — Ну нет, — сделав приличный глоток из своего бокала, он отставил его на столик и подал скромнице одно из маленьких пирожных, которые прихватил из столовой. Она почти ничего не ела, а хмельная девственница ему совсем не нужна: она должна чувствовать, а не думать, что чувствует. — Мы же договорились: ты — ангел, я — чёрт, а черти красивыми не бывают, разве что самую малость.  — Чем же тогда соблазняют демоны-искусители, если не красотой? — тоже отставив вино и послушно откусив кусочек сладкого миндального десерта, она снова взглянула на своего… мужа. Если он и был демоном, то очень добрым, просто не все могли это рассмотреть за грубыми фразами, которыми он отгораживался, и за вечным скептицизмом.  — Сегодня узнаешь, — пообещал Боунс и тут же пожалел о своей шутке, когда смутившись ещё больше, если только это было возможно, девушка едва не подавилась пирожным и тут же ретировалась подальше от него в другой конец каюты к широкому иллюминатору. И дёрнул же нечистый за язык! — Прости меня, ангел, я знаю, ты слишком молода, а я вульгарен. Я не должен был, — поспешив вслед за женой, он обнял её, подавляя лёгкое сопротивление и прижимая к груди. — Странная мы с тобой парочка, да?  — Ты ведь сам этого захотел?!  — А ты разве нет? — приподняв за подбородок её лицо, док пристально всмотрелся в зелёные глаза. — Нет?  — И я хочу, — опустив ресницы, она на секунду прикусила губу лишь затем, чтобы потом выпалить то, что тревожило ее больше всего. — Но вдруг я не смогу сделать тебя счастливым? Лео, я такая никчёмная, ничего не умею.  — Просто будь рядом, согрей меня, — уткнувшись лицом в её распущенные светлые локоны, он вдохнул пьянящий женский запах. Честность на честность? — Мне тоже немного страшно, но я точно знаю: всё будет хорошо.        Развернув девушку в руках, обнимая ещё крепче, он прижался поцелуем к её губам, и вскоре она разомкнула их, впуская внутрь горячий язык, упиваясь его лаской и смелостью, отвечая неумело, но пылко, и вкладывая в это всю свою любовь, которую док разбудил в ее сердце, всю благодарность за то, что решил сделать её частью своей жизни, стал её семьёй и защитой. Его широкие ладони гладили плечи и спину, спускались к ягодицам и вновь поднимались вверх, а поцелуй становился таким жадным и требовательным, что не осталось никаких страхов, лишь желание быть ещё ближе, проникнуть под кожу, почувствовать полное единение и один на двоих пульс. Но Леонард не спешил, как бы ни хотелось быть стремительным и уже сейчас уложить её в постель. Он касался лёгкими поцелуями щёк и лба девушки, перебирал в руках мягкие волосы, шептал какую-то давно забытую легенду о звёздах, которые зажигаются порой лишь для того, чтобы осветить путь заблудшим странникам, а потом, когда те находят свой дом, падают над ним золотым дождём, чтобы своим светом зарядить счастье тех, кого столько дней берегли. Он и сам уже не помнил, от кого узнал её, но сейчас, слушая его, Энжел расслабилась и стала такой мягкой и податливой, что от этого дурманилось в голове и становилось всё труднее сдерживаться. Любимая. Какое хрупкое, нежное, хрустальное слово, как и его девочка, к шее которой так хочется припадать губами, осыпать поцелуями, спускаться ниже, отодвигая ворот старомодной сорочки. Любимая. Её пальцы, сжавшие запястье, когда он прошёлся языком по впадинке ключицы, и тихий стон, сорвавший с мягких губ, едва он сжал высокую девичью грудь. Любимая. Как же разрывают два чувства: нетерпение, желание обладать и нежность, стремление быть таким терпеливым, каким только возможно, каким, по сути, он быть не может.       Подхватив жену на руки, он шагнул с ней к кровати и, опустив на мягкое одеяло, продолжил ласкать ее, поглаживая плечи и запястья, успокаивая медленными поцелуями, хоть в паху невыносимо тянуло, а восставшая плоть требовала немедленных стремительных действий. Внезапно вспомнилась старая сказка, слышанная им в детстве от матери, о лесных феях, которые порой подменяют человеческих младенцев в колыбелях своими новорожденными малышами, и теперь, целуя маленькое ушко девушки, он рассказывал ей эту байку, и уже сам верил в неё.  — Ты — фея, самая настоящая! — пройдясь языком по аккуратной ушной раковине, Боунс потянул за край сорочки и, ловко стянув её, отбросил прочь. — А ну, показывай свои крылья!  — Они невидимые! — рассмеялась Энжел, уткнувшись лбом в его плечо, и чувствуя, как его ладони в шутливом поиске ощупывают лопатки.  — Ну и ладно, — позволив девушке откинуться на подушки, он шумно втянул в грудь воздух, взглянув на её тело, казавшееся сливочно-белым в неярком свете ночника. Попытка отвлечься, снимая футболку, с крахом провалилась: взор всё равно возвращался к небольшой высокой груди, тонкой талии и округлому изгибу соблазнительных бёдер. Его скромница была без белья, и это в сто раз усилило бешенную пульсацию крови в венах. Как же теперь суметь сдержаться? В человеческих ли это силах, когда перед тобой столь прекрасное создание?       Тревожась под потемневшим взглядом Боунса, Энжел попыталась укрыться одеялом, но он не позволил, рыкнув что-то не совсем понятное, и, склонившись над ней, подарил долгий поцелуй, в то время как руки скользнули по телу, сжимая маленькие соски, поглаживая впалый живот и спускаясь ниже, чтобы прикоснуться к сокровенной плоти. Не успела девушка испуганно сдвинуть ноги, как док устроился между ними, не давая этого сделать, прижимаясь к ней бёдрами и восставший плотью, которую не скрывала шершавая ткань брюк. Смущение и вместе с тем острое желание большего накрыли девушку с головой, когда, подхватив под ягодицы, он сильнее прижался к ней, одновременно покрывая поцелуями грудь, вбирая в рот маленький сосок, со стоном лаская его и отпуская, чтобы прикоснуться ко второму. От его действий было нестерпимо жарко, хотелось прикасаться к мужскому телу, чувствовать его силу и солоноватый вкус кожи, но стоило прижаться губами к шее Леонарда, как он вздрогнул, то ли застонав, то ли зашипев, а в следующий миг сжал её тонкие запястья в ладони, закидывая руки за голову, и припал к губам в новом, обжигающе-жадном поцелуе.  — Энжел, я мудак, — наконец, хрипло шепнул он, заглянув в её глаза. — Больше не могу, прости меня.       Ощущая, как его огонь перетекает в её собственные вены, она лишь улыбнулась, целуя уголок его рта, и этого знака согласия было достаточно, чтобы, отпустив её, поднявшись, муж освободился от остатков одежды, представая перед ней в сводящей с ума первозданной наготе. Но любоваться подтянутым мускулистым телом больше двух секунд он не дал, снова оказываясь сверху и заключая в почти грубые, нетерпеливые объятия.       Целуя девушку, сходя с ума от того, как она обнажённая льнёт к нему, лаская её юное тело, скользя губами и языком по коже её шеи и груди, Боунс стремился сильнее распалить любимую, хотел, чтобы она горела в том же огне, что и он сам. Спустившись рукой к её бёдрам, лаская пальцами нежную плоть, он ощутил влагу, недвусмысленно говорившую о том, что она готова принять его, и сил терпеть больше не осталось. Раздвинув стройные ноги, он коснулся губ жены успокаивающим поцелуем и со стоном толкнулся вперёд, в долгожданное жаркое тепло её узкого тела. Тонкая преграда лишь на миг смогла остановить, но была тут же разорвана глубоким толчком.  — Как давно, ангел, как давно, — не узнавая своего севшего голоса, он смотрел в её влажные, лучистые глаза, а затем, целуя чуть скривившиеся от боли губы, совершил первое движение, проникая в жену до упора, замирая на несколько мгновений, чтобы дать ей привыкнуть, и, наконец, давая себе волю.       Разлившийся по венам жгучий огонь заставлял двигаться всё быстрее, близость оказалась ещё более упоительной, чем Боунс мог себе представить, и от того не было сил контролировать себя, чтобы хоть немного сдержаться, быть аккуратнее, бережнее, но, кажется, Энжел этого и не требовалось. Выгибаясь навстречу, то закусывая губу, то отвечая на быстрые поцелуи, она сжимала его плечи, нежный ротик округлился от стонов, которые самой сладкой музыкой ласкали слух. Понимая, что близок к финишу, Боунс скользнул рукой вниз, прикасаясь к бугорку её клитора, лаская его быстрыми движениями, от чего Энжел, снова выгнувшись в его руках, закричала, забившись в судорожном удовольствии, и лишь когда она, хватая губами воздух, затихла, позволил себе углубить быстрые проникновения в узкое лоно, чтобы в последнем толчке излить до капли свою страсть.  — Лео, — выдохнула она, обнимая его, когда со стоном он почти рухнул на неё, с силой вдавливая в матрас. — Я так люблю тебя…  — И я, ангел, — пытаясь совладать с дыханием, он прижал её к себе, перекатываясь на бок и касаясь губами разрумянившейся от страсти щеки. — Я тоже люблю тебя. Это потрясающе.       Девушка что-то ещё шептала, а он укрыл её одеялом, устраивая поудобнее и поглаживая разметавшиеся, спутавшиеся светлые пряди. Вскоре она затихла, док же, наслаждаясь разлившейся по телу негой и расслабленностью, любуясь её подрагивающими во сне длинными ресницами, ощутил то полное, гармоничное счастье, о котором прежде и не подозревал. Эта хрупкая, маленькая девочка, так внезапно ворвавшись в его жизнь, показала ему, что он ничего не знает о том, каким счастливым можно быть, какой важной становится каждая минута, когда сердце до краёв наполнено любовью и нежностью. Пусть это сердце даже такое загрубевшее и чёрствое, как у него. Если это нужно, он готов каждую ночь рассказывать сказки своей юной жене, и даже сам попытается в них поверить. Касаясь губами её лба, Боунс поклялся себе во что бы то ни стало сделать своего ангела самым счастливым во Вселенной. Она обязательно расправит свои крылья, и одной её улыбки будет достаточно, чтобы счастлив был и он. Чтобы ни ждало впереди, док, наконец, обрёл то, что казалось прежде недосягаемым и не имело такой цены, как теперь — самого родного человека — Ту, ради которой стоит жить, зная что она согреет своим теплом и душу, и тело.