Заткнись и расслабься

— Бесит Нарумия. Что он на тебя пялится, будто ты ему денег должен? — Ревнуешь? — А есть повод? Миюки даже немного жалеет, что Курамочи больше не ведётся на дешёвые провокации. Как-то далековато зашли их невинные шалости, и теперь больше напоминают то, что у нормальных людей зовётся отношениями. Они понимают настроение друг друга по взглядам, зачастую одновременно говорят одно и то же. Для полного комплекта остаётся только за ручки держаться, прохаживаясь по школьным коридорам, и есть бенто из одной коробки. Хотя последним ведь уже грешили... Вот сейчас Миюки был бы не прочь поссориться хорошенько, спустить всех собак на Курамочи и, возможно, получить в рожу, тогда и горечь поражения не ощущалась бы острым шипом посреди грудины. Наверное. Но Курамочи слишком хорошо его чувствует, так что находит другое применение эмоциональному накалу. — Серьёзно? В туалете? — Заткнись. И расслабься уже. Курамочи просто опускается перед ним на колени прямо на белоснежный кафель пола, сосредоточенно возится с пряжкой ремня, и Миюки остаётся лишь откинуться спиной на холодную стену, наблюдая за его серьёзным лицом. Плохо, очень плохо, нельзя было подпускать Курамочи так близко. Только теперь уже поздно сдавать назад, а мозолистые сильные пальцы ощущаются так привычно и правильно на голой коже. Секса совсем не хочется: Миюки устал бегать по полю, а после наблюдать напряжённый матч Инаширо с Тэйто, он вымотан физически и морально, но Курамочи в большинстве случаев лучше знает, что нужно Миюки. У него все проблемы решаются одинаково. И, что удивительно, способ-то всегда действует. — Чёртовы кубики, — бурчит Курамочи, задирая джерси вместе с водолазкой, чтобы провести языком по животу Миюки. — Тоже такие хочу. Миюки смеётся. — Нельзя тебе, наберёшь мышечную массу — бегать тяжелее будет. — Знаю, но это не мешает мне их хотеть. Боже, как пошло. И вроде ничего такого Курамочи не делает, просто касается губами напряжённого пресса, просто тянет штаны вниз, а у Миюки так теплеет в животе и в груди, что выть охота. Хотя пару минут назад хотелось только заткнуть уши наушниками и закрыть глаза, прислонившись лбом к холодному стеклу автобусного окна. Чудеса. Вот только они оба грязные, пусть и переоделись после игры, но по-хорошему стоило бы отмокнуть в ванной, а сейчас Миюки чувствует эту плёнку пота на своём теле, и жар смущения разбавляет возбуждение. Потому что Курамочи бессовестно вылизывает солёную кожу, прикрыв глаза, и почти нежно гладит кончиками пальцев, не позволяя отстраниться. — Что ты творишь... Это не вопрос, и Курамочи не отвечает, только достаёт из кармана презерватив и, раскатав его по пальцам, проскальзывает рукой между ног Миюки. Спущенные штаны мешают расставить их шире, смазки катастрофически мало, а Курамочи не собирается тянуть и нежничать, потому Миюки запрокидывает голову, ударяясь затылком о стену, и прикусывает язык, пытаясь приглушить стон. — Поаккуратнее мож... Ах ты ж!.. — Не ной, принцесса. И Миюки честно пытается не издавать лишних звуков, но Курамочи слишком хорошо знает, куда лучше давить языком и пальцами, когда брать и толкаться глубже, насколько сильно сжимать губами и двигать рукой. Он задаёт ровный ритм, раскрывает Миюки на пальцах, мокро обсасывает его член, и Миюки падает в знакомое, всегда невероятно острое удовольствие. Все проблемы забываются на эти короткие минуты, не остаётся ничего, кроме ощущений, и это просто... Потрясающе. — Эй, не спи, — усмехается Курамочи. У него блестящие глаза и такие же блестящие губы, на лбу испарина и грязный росчерк над правой бровью. Миюки никогда не считал Курамочи красивым, и конечно же пропустил момент, когда это изменилось. Красота в глазах смотрящего, да? Когда появилось желание просто смотреть на него, вглядываться в каждую знакомую черту лица без возможности отвести взгляд? Когда у Миюки поехала крыша? Чёрт его знает. Курамочи поднимается с пола одним слитным движением, но даже не успевает до конца выпрямить ноги, как Миюки припирает его к противоположной стене и целует в губы. Слишком жадно, совершенно несдержанно, так сладко, что в животе ёкает, и нет сил оторваться. Курамочи отталкивает его и зажимает между зубами ещё один нераскрытый презерватив, скалится, наклоняясь ближе, и Миюки фыркает, прежде чем забрать блестящий квадратик, едва не столкнувшись с Курамочи лбами. — Придурок, — усмехается Миюки, быстро раскатывая резинку по члену. — Завались. Курамочи едва приспускает штаны с трусами, становится одним коленом на закрытую крышку унитаза, и Миюки не медлит, сжимает ягодицу одной рукой, другой направляет член, и поддаёт бёдрами. Курамочи замирает весь напряжённый как перед кражей базы, пока Миюки не жмётся к нему вплотную, заполняя собой до конца. — Д-давай, — отрывисто выдыхает Курамочи. Миюки кладёт ладонь ему на горло — есть что-то удивительно завораживающее в том, чтобы чувствовать чужое дыхание, движение адамова яблока под кожей, биение сердца на кончиках пальцев, ощущать малейшее сокращение мышц на своём члене. А ещё есть что-то трепетное и нежное, будто надломленное, в том, как изгибается узкая напряжённая спина, как резко выступают сведённые лопатки, и как Курамочи упирается лбом в предплечье, не поворачивая головы. Он дышит загнанно, будто уже кросс пробежал, у него дрожат ноги — и Миюки срывается. Как всегда, как каждый грёбаный раз занимаясь любовью с Курамочи, он напрочь теряет голову и отпускает тормоза. Его накрывает словно волной, закручивает в водоворот и утягивает на самое дно. И совсем плевать уже, что они так обидно проиграли Ичидайсан, плевать на разочарование во взгляде Мэя, плевать, что кто угодно может зайти в туалет и услышать стоны Курамочи, плевать, если школьный автобус уйдёт без них, просто... Здесь и сейчас у Миюки есть всё самое важное, остальное — вторично. Плевать. Переживут. — Чёрт бы тебя, Казуя, — выдыхает Курамочи. Выгибается, откидывая голову Миюки на плечо, вцепляется пальцами в его ладонь и кладёт её на свой член, а Миюки крепко зажмуривается и тянет носом острый запах пота с его шеи. Самое важное — вот оно, со своим ритмом, пульсом и дыханием, со своим голосом, запахом и жаром тела. Всё, что имеет значение. В его руках. Сейчас.

***

Автобус без них, конечно же, не уходит, но тренер Катаока смотрит неодобрительно, а Рэй только хмыкает, когда Курамочи говорит, что долго утирал капитану слёзы, потому они немного задержались в туалете. Интересно, окружающие правда не догадываются, или просто тактично игнорируют? Миюки видел себя в зеркало — картина абсолютно неприличная, потому что Курамочи жуть как любит кусаться, целуясь после секса. Губы всё ещё немного пощипывает, когда Миюки улыбается. — Мы же проиграли! Ты чего такой довольный, Миюки Казуя?! — шипит Савамура, когда тот плюхается на сиденье через проход от него. — Мне что, истерику закатить для большей трагичности момента? — лениво спрашивает Миюки. Ох, ну не готов он сейчас к словесным пикировкам, ему и правда слишком хорошо. — Двигайся, Бакамура! — рявкает Курамочи, оттесняя Савамуру к окну. Тот пытается возражать, но через пять минут Курамочи уже дрыхнет, пуская слюни Савамуре в плечо, а тот не смеет и слова вякнуть, чтобы не потревожить сон семпая. Миюки всё-таки затыкает уши наушниками, прислоняется лбом к прохладному стеклу и закрывает глаза. Всего одно поражение на фоне множества побед не кажется таким уж страшным. В конце концов, у них впереди целое лето, и они обязательно станут чемпионами.