Заткнись и расслабься

До Миюки, возможно, ещё не в полной мере дошёл смысл происходящего. Он чертовски устал: побеждать, давать интервью, разделять радость команды — всё это вымотало хуже тренировок в адском зимнем лагере. Но сегодня они наконец-то вернулись в Сэйдо и услышали заветное слово «выходной», поэтому сейчас Миюки плевать, насколько идиотской выглядит его затея, и если Курамочи только посмеётся и пошлёт его — ну и ладно. Тогда Миюки один завернётся в этот плед и просто уснёт, а утром его не то что не разбудят — даже найти не смогут. Ну кто, в самом деле, попрётся искать его на крыше общаги? — Миюки. Какого хрена ты тут делаешь? Миюки так и замирает, стоя на коленях и продолжая автомате разглаживать уголок пледа. Хочется смеяться: и правда, кто ещё додумался бы его здесь искать? — А сам-то? — спрашивает Миюки в ответ, оборачиваясь к Курамочи лицом. Тот рассеянно трёт полотенцем ещё мокрые после ванной волосы, а другой рукой прижимает к груди... Сложенный плед. Да ладно! Миюки всё-таки тихо смеётся, обхватывает руками колени и кладёт на них подбородок, наблюдая, как Курамочи устраивается рядом. Из плана сами собой вываливаются пункты про неловкое приглашение и ещё более неловкое объяснение, зачем Миюки всё это делает. С Курамочи почти всегда так: он подхватывает мысль Миюки ещё до того, как та даже успеет полностью оформиться в голове, и уже по его взгляду Миюки может понять, поддержит его Курамочи, или лучше немедленно заткнуться и ещё раз подумать. А сейчас он жмётся тёплым боком, плечом, бедром, и Миюки прикрывает глаза. — Мы больше не претенденты, — говорит Курамочи. — Теперь мы и правда короли Сэйдо. — Ага. Чемпионы. Подумать только. До Миюки и правда ещё не дошло, а может и не дойдёт, потому что куда больше его волнует, что будет потом. После того, как они закончат учёбу в Сэйдо, и их пути окончательно разойдутся. — Мне тут Рё-сан подарок сделал. И, представь себе, прямым текстом послал к тебе — то ли у него единственного есть глаза, то ли совсем нет совести, — усмехается Курамочи и разворачивает принесённый с собой плед, доставая маленькую плоскую бутылочку. — Попробуем? Миюки кивает. Почему бы и нет? Завтра выходной, они заслужили — можно и отметить, в конце концов. На финал Кошиена приехали не только их семпаи, но и родственники. Отец Миюки тоже там был. Миюки выполнил своё обещание — он победил. Отец же выполнил своё — дал разрешение. Как бы теперь преподнести всё это Курамочи... — Это что, коньяк? — спрашивает Миюки, отвлекаясь от своих мыслей. — Я один раз пробовал алкоголь, когда отец оставил на столе стакан недопитого пива. Мелкий был, не понравилось. — Пиво — отстой. Мы с ребятами в средней школе как-то напились саке... Было весело, а потом я заблевал диванчик в клубной комнате. На следующий день пришлось всё отмывать, а дед всыпал ремня, едва я пришёл в себя. Остальным тоже попало, — Курамочи смеётся, запрокидывая голову, и Миюки не может сдержать улыбки. — Больше никто из наших к алкоголю не прикасался. Но у нас тогда было пять бутылок на четверых, и мы были детьми — не думаю, что сейчас с одной маленькой бутылочки мы с тобой пойдём крушить общагу или свалимся с крыши, да? — Точно, — соглашается Миюки. — Тогда — с победой нас! — салютует Курамочи, отвинтив крышку, и делает несколько маленьких глотков из горлышка. — Фух, крепкий какой, — резюмирует он, морщится и коротко откашливается. Миюки молча забирает бутылочку и в три глотка допивает остатки коньяка. И правда крепкий — он чувствует, как жар алкоголя ползёт по пищеводу, оседает в желудке и растекается по всему телу, в голове сразу становится легко-легко, а ночное небо бросается в глаза яркими звёздами, и все проблемы тают в этой тёмной синеве. — Эй, тебя что, уже пришибло? Курамочи вдруг оказывается близко-близко, давит тёплой тяжестью на колени, и Миюки, не задумываясь, обнимает его за талию, прижимает к себе, тянется губами, сначала попадая в подбородок, и только потом находит его мокрые губы. Поцелуи с пряным вкусом коньяка непривычно-волнующие, у Миюки сбивается дыхание, он забирается ладонями под футболку Курамочи, обводит подушечками пальцев твёрдые пластины мышц и жмётся ещё ближе, укладывая подбородок на острое плечо. Чтобы чувствовать всем телом, просто обнимать, просто... Быть рядом. В голове и на кончике языка вертятся такие глупости, которые Миюки никогда не скажет Курамочи вслух. Это ведь так по-дурацки прозвучит в реальной жизни — все те фразы, что влюблённые тян повторяют своим кунам в каждой сёдзё-манге. Но эти чувства, этот быстрый стук собственного сердца и разгорающееся ощущение счастья — они реальные, и Миюки не представляет, как выразить их словами, да и надо ли вообще, ведь раньше они с Курамочи прекрасно обходились без слов. И всё же в этот момент, когда кровь быстрее бежит по венам, гонимая возбуждением и алкоголем, именно в эту звёздную ночь почему-то кажется, что нужно говорить вслух. — Я... — начинает Миюки, набрав в лёгкие побольше воздуха, но Курамочи перебивает тут же: — Заткнись. Просто заткнись, Казуя, ты нажрался с пары глотков и собираешься ляпнуть что-то дурацкое. Я прям чувствую эту романтичную слащавость, которой ты отравляешь воздух вокруг себя — не надо, — и добавляет, чуть отодвигаясь и глядя в глаза: — Я знаю. Вот так просто всё — знает он. Конечно же знает, это ведь Курамочи. Они читают друг друга по взглядам, они заканчивают друг за друга фразы. Они выиграли Кошиен, и теперь обнимаются на крыше общежития, захмелев с крохотной бутылочки коньяка. — Мы, наверное, как придурки сейчас выглядим, — усмехается Миюки, а сам жадно вглядывается в лицо Курамочи, освещённое желтым светом тусклой лампы над входом на крышу, и никак не может отвести взгляд. — Я запер дверь. Нас никто не увидит. Миюки едва успевает снять очки, прежде чем Курамочи наклоняется и, подцепив футболку Миюки, стягивает её через голову. Ночной летний воздух холодит кожу, но Миюки слишком жарко внутри, чтобы обращать на это внимание, а Курамочи раздевается сам и снова прижимается крепко-крепко, такой горячий и гибкий. Миюки снова обнимает его, пытается перекатиться с ним набок, уложить на спину, но Курамочи внезапно упирается. — В другую сторону, тут плед кончается, — говорит он, и голос у него низкий, приятный. Миюки всё-таки переворачивается, аккуратно укладывая Курамочи на плед, нависает сверху, смотрит на него, и что-то в голове перемыкает. Как всегда, как обычно с ним. В первый раз это чувство ошеломило и даже немного напугало, но Миюки подумал, что со временем привыкнет. Только уже почти полтора года прошло, и мало что изменилось в ощущениях. Крыша всё также съезжает, разве что контролировать себя получается чуть лучше. — Резинки закончились, — предупреждает Курамочи, но, извернувшись, достаёт из кармана штанов тюбик смазки. И контроль Миюки летит к чертям. Он с трудом отпускает Курамочи, только чтобы вытряхнуть его из штанов и стянуть свои, тут же наваливается снова, утыкаясь лицом под подбородок и вслепую открывая тюбик. Курамочи точно хоть немного растянул себя, пока готовился, но всё равно мышцы поддаются с трудом, а Миюки лишь краем сознания пугается собственной грубости, когда Курамочи вскрикивает, тут же стискивая зубы. — С-сука... — Прости, — шепчет Миюки ему в шею, подхватывает под бедро одной рукой и прижимается полностью, зажмуривая глаза. Курамочи только шипит в ответ, резко и глубоко дышит, и с каждым вздохом Миюки чувствует, как он сжимает его член внутри. Миюки с трудом поднимается на вытянутых руках, прижимает запястья Курамочи к пледу, раскинув его руки в стороны, разглядывает его сведённые брови и мокрые ресницы, покрасневшие сухие губы — и разрывается между нежностью и желанием сделать ещё больнее. Просто потому, что Курамочи позволит. Он позволит абсолютно всё. — Открой глаза, — просит Миюки. — Иди ты, — слабо усмехается Курамочи, но всё же смотрит в ответ, и улыбка его медленно тает. — Ты чего? Миюки не отвечает, только шире разводит колени и снова подаётся вперёд, вжимаясь что есть силы, ведёт бёдрами по кругу, а Курамочи резко выгибает спину и крепче обхватывает его талию ногами. Больше он ничего не говорит, только смотрит широко распахнутыми глазами, изгибается под Миюки, будто пытаясь вырваться, и сжимает зубы, сдерживая голос. Миюки продолжает двигаться коротко и мощно, удерживает Курамочи под собой, протаскивая его спиной по пледу вслед за своими движениями, и тоже не может отвести взгляд. Миюки без понятия, сколько это продолжается, у него бёдра болят от ударов о крепкую задницу, пот катится с него градом, и мышцы ноют от напряжения, но остановиться — смерти подобно. И Курамочи выглядит совсем поехавшим, его взгляд просто с ума сводит. Срываются они почти одновременно — Курамочи сжимается весь внутри и снаружи, зажмуривает глаза, стискивает руки в кулаки и стонет громко, во весь голос, снова и снова, пока Миюки кончает в него, каждым толчком поднимая удовольствие на новый уровень. И наконец-то расслабляется, растекаясь по пледу, и запястья его вдруг кажутся слишком тонкими в руках Миюки, и страшно навалиться сверху всем весом, потому он аккуратно заваливается набок, пытаясь дышать, как после долгого забега вокруг поля. Курамочи подхватывает ритм его дыхания, приводя в порядок своё, но всё ещё лежит с закрытыми глазами и разъехавшимися в стороны ногами. И в этот момент нежность, которой Миюки не дал выхода ранее, затапливает его с головой. Под руку попадается влажное полотенце, которым Курамочи вытирал волосы, только поднявшись сюда, и Миюки вспоминает, что у них есть ещё один плед, которым неплохо бы укрыться, пока они ещё не до конца остыли в прохладе ночи. Только пить сильно хочется, жаль, он совсем не подумал об этом заранее. — Что это, чёрт возьми, было? — спрашивает Курамочи, удобнее устраиваясь под пледом. — Тебе полностью резьбу сорвало. — Не знаю. Наверное, всё-таки нужно было высказаться на словах. — Ты бы глаза свои видел! — Прости. — Да не, классно. Только болит всё. — Я могу отнести тебя в комнату на руках, — улыбается Миюки, разглядывая профиль Курамочи на фоне чернильной ночи. — Я могу свернуть тебе шею, — улыбается тот в ответ. Ну вот, всё как обычно, только ленивое удовлетворение растекается по телу и развязывает язык. — Переезжай ко мне, — говорит Миюки, и только потом, когда Курамочи напряжённо замирает в его руках, осознаёт, что сказал это вслух. — В смысле, после Сэйдо. Ты же говорил, что не хочешь возвращаться домой. Оставайся со мной? Пойдём в один универ, снова будем играть в одной команде... — Стой, блин! Не протрезвел ещё, что ли? Что за чушь ты порешь? По порядку давай, — требует Курамочи и, морщась, аккуратно садится напротив. Миюки тяжело вздыхает и тоже садится, накидывая плед Курамочи на плечи. — Предлагаю пожить вместе, пока не поступим в универ. Потом снова в общагу переберёмся. — Отец твой будет в восторге. — Он не против. Я уже давно с ним поговорил... — Когда? — Когда мы прошли на Кошиен. — И ты мне только сейчас об этом говоришь? — У нас с отцом было что-то вроде пари: мы выиграем Кошиен, а потом я не пойду сразу в про-лигу, буду поступать в ВУЗ, тогда он разрешит нам с тобой... — энтузиазм Миюки затухает вместе с тем, как хмурится Курамочи. — Дурацкая идея, да? Миюки даже не успевает попробовать на вкус горечь отказа, как Курамочи поднимает на него серьёзный взгляд и тянет, ухмыляясь: — Значит, мне и после школы от тебя не отделаться. До Миюки опять же доходит не сразу, и лишь спустя несколько безумно долгих томительных секунд он находит силы вздохнуть полной грудью и улыбнуться. — Именно так. В происходящее верится с трудом, но Курамочи засыпает у него под боком, и кто знает, сколько ещё таких ночей у них будет впереди. В конце концов, они чемпионы — им можно всё.