hate you so much
5 марта 2017 г., 08:28
Примечания:
Йен пишет Микки в тюрьму письма, но не решается их отправить
Зарисовка с крайне глубоким тайным смыслом. Умейте отпускать, идите вперед, делайте то, что вам нравится. Мы с Йеном верим в вас.
15 октября
«Привет, Микки.
Блять, как это глупо звучит. Охуенно глупо, ты же тоже это чувствуешь? Если ты еще вообще умеешь чувствовать, потому что я, кажется, нет.
Знаешь, Мик, после того как ты ушел, я просто перестал уметь это делать. Мне стало так на всё поебать, будто меня засунули в ебаную черную дыру.
Такую же, как и за моими ребрами. Как-то Фиона пересолила сэндвичи на завтрак, и я один этого не заметил. Просто потому что… блять. Это было самое охуенно неважное, что могло было быть вообще.
Теперь я могу сидеть на ветру лишь в одной футболке. Они говорят, что я больной, но, блять, это как суперспособность. Не чувствовать ничего. Ни звука музыки, ни холода, ни вкуса еды.
Лишь обычную абсолютную тишину. И равнодушие.
Наверное, это должно пугать, потому что все рецепторы, будто кинули меня в одну секунду. Но нет. Этого не происходит.
Потому что вокруг лишь одно большое н-и-ч-е-г-о. Оно наполняет воздух вокруг меня и отравляет его. Как когда-то и сейчас отравлял ты.
И я не чувствую ничего, кроме ебаной дыры под ребрами. А это уже кажется крутым, потому что это единственное, что способен воспринимать мой организм вообще.
У тебя также, Микки? Нет, наверняка, нет, ведь ты Милкович.
Просто Микки Милкович, что уже говорит само за себя.
Нахуй тебе был нужен я тогда? Нахуй буду нужен и сейчас.
И это так. Это просто ж у т к о. Ты наверняка видишь, как у меня дрожит рука. Еще бы.
Потому что я охуенно бухой тебой офигенно устал.
От всего, что вообще есть. Я устал плыть по течению, как дохлая рыба. Я устал ждать того, чего никогда не будет.
Например, что ты появишься на моем пороге как всегда и вернешь мне способность дышать без напоминания о том, что это надо делать.
Потому что иногда я не дышу. Само собой получается.
Вчера я снова набухался, хотя с биполяркой это же невъебенно плохо. Но мне было срать.
Срать и сейчас.
Поверил Фрэнку. Думал, что бухло решит все мои проблемы, но я почти не чувствовал его вкуса. И всё стало только хуже. Я в с п о м н и л.
Всё, что было, когда в моей жизни был ты. Бля, знал бы ты, как я хотел спрыгнуть с ближайшего моста, но не решился. Понял, что всё равно ничего не почувствую.
Блять, когда я стал таким? Когда ты успел сделать меня таким?
Ты лишил меня земли из-под ног, и пусть это звучит, как дохуя романтично, но это так.
Ебать, на сколько это так. Потому что я падаю от лишнего шага, ведущего меня в бар Кева за бухлом.
Представляешь, они сговорились не давать мне ни капли. Смешно, правда, Мик? Пришлось искать другой паб, но Фиона с Липом подкупили всех на несколько миль вокруг.
Еще и Карл отказался дать наркоту. Будто бы мне может быть хуже. Нет, Милкович, хуже быть не может.
Худшим был ты.
Потому что я уверен, что ты выкинул меня из головы, как жалкую псину. Ведь так, Мик?
После того, когда я сказал тебе идти от меня нахуй. Как от вшивого. И ты выбрал путь наименьшего сопротивления — из-за ебанутой сестрички, последствия рваного гандона, отправился в тюрьму.
Нравится тебе там, правда? Есть, с кем ебаться без обязательств. Считай, что я смеюсь над собой.
Ты оставил меня гореть здесь, и на мои внутренности словно опрокинули ведро с кислотой, по объему напоминающему озеро Мичиган. Ты же помнишь, как мы катались там?
Твое присутствие всегда вызывало во мне всё невозможное — просто же, блять, твоя фигура на горизонте. Взгляд. В магазине „Кэша“, когда мы начали тусить с Мэнди.
Просто скажи, что ты ей звонишь, даже если забил хуй на меня.
Она ведь тебя любит, дрочила.
Хотя нет. Не говори ничего, потому что это же так глупо — ты решишь, что у меня очередной приступ и скажешь, что к тебе доебывается ненормальный.
И да, Микки. Я ненормальный. Я же охуенно повернут на тебе. Больше повернутым быть просто невозможно. На твоем аромате, голубых глазах, имени. Одно М и к к и — и у меня ебаная истерика. Считай, что ты читаешь бред ненормального, который даже не отправит тебе эти письма.
Мне кажется, мою истерику ты можешь услышать даже у себя. Потому что я в истерике, Микки. Я в ебаной истерике и не могу остановиться. Фиона вызывала несколько раз скорую, а Лип меня, бухого, вытаскивал из какого-то загаженного паба, который я нашел, где пытался влить в свою глотку столько алкоголя, сколько поможет забыть даже твои прикосновения и фразы.
Твои „Ты должен пить таблетки, Йен“, „Тебе станет лучше“.
Но с каждым днем только хуже, Мик.
С каждым днем моя крыша едет.
Браво.
Если это было твоей миссией — свести меня с ума — то ты охуенно близко к финишу.
К получению заветного приза. Но какова награда? Что ты получишь за то, что я свихнусь?
Жизнь без меня. Без всей той херни, что я устроил? Я же прав?
Знаю же, что прав.
Не знаю, что толкает меня писать тебе в эту секунду. Может. я просто накачан таблетками, благодаря Липу, а, может, меня просто скоро порвет насквозь изнутри, и я хочу, чтобы ты знал, отчего я сдох.
От того, что ненавижу тебя, Микки Милкович. Так не могу терпеть, что готов выжечь это на себе, как татуировку, просто затем, что я ненавижу тебя за то, что сам не верю в это. Чтобы навсегда, нахуй, запомнить, что я действительно тебя не могу терпеть.
Чтобы это светилось на мне, как клеймо, и жгло кожу. Как мое имя жжет тебя.
С ненавистью к каждому миллиметру тебя, Йен Галлагер.»
3 ноября
« И снова здравствуй, Микки.
Я не перестал ненавидеть тебя, поздравь меня.
Я по-прежнему нихера не ощущаю этот мир. Когда ты ушел, ты забрал его с собой, раздробив на мелкие кусочки и воткнув их в мое сердце.
Хотя нет.
Знаешь, в школе нас учили, что оно обязательно у нас есть. Но я не уверен, что ты оставил мое сердце на месте.
Иногда мне кажется, что ты вообще всего меня пропустил через мясорубку. Через себя. А потом выкинул, как половую тряпку. Хуевое сравнение, да? Я снова усмехаюсь.
Мне кажется, что я могу чувствовать хоть что-нибудь, только когда пишу тебе. Поэтому мне нравится это делать, хотя я думаю сжечь эти исписанные листы ко всем хуям, чтобы ты никогда не прочел их. А вдруг.
Но я так сильно хочу, чтобы ты знал о моей ненависти. Чтобы научил меня ненавидеть по-настоящему, а не так, как я ненавижу тебя. Только на словах.
Блять.
Вчера снова очнулся в больнице. Меня снова обдолбали таблетками, и я теперь, вроде как, совсем помешанный шизик. Ты можешь сразу звонить в психушку — оставлю тебе номер.
Но ты ведь никогда этого не сделаешь. Я же даже не отправлю тебе эти письма. Тебе всегда нравилось исправлять меня самому, словно тебе это доставляло мазохистское удовольствие.
Мне кажется, что я никогда не знал тебя. Только имя. Микки, гребанный, Милкович.
И это должно мне что-то сказать? Да. Всегда же говорило. Но я не могу больше думать. От таблеток меня так ебашит на части, что я удивляюсь, как вообще держу ручку. А, может, мне только кажется, что я пишу. Я ведь совсем свихнулся.
Ты же кормил меня таблетками. Так скажи, какая нужна, чтобы забыть тебя?
Твоё существование на этой ебучей Земле.
Почему врач говорит, что мне ничего не поможет? Потому что это правда? Правда, что я слетел с катушек?
Радуйся. Твой приз близок.
Знаешь, Мик, не бывает бывших наркоманов. А ты худший наркотик, что я встречал. Иногда всегда мне кажется, что я болен не биполярным расстройством, а тобой.
Ты свел меня с ума. Такое же бывает? Помешаться на ком-то так сильно, что потом с трудом выдерживать это.
Тебя уже нет рядом со мной, но какого-то хуя я постоянно чувствую, вижу тебя и дышу с тобой одним воздухом. Знаешь, раньше я боялся смерти, но сумасшедшим быть легко — я больше не боюсь.
И поэтому ненавижу тебя еще больше. За то, что оставил часть себя во мне.
С презрением в каждой букве, Йен Галлагер. »
29 ноября
«Микки.
Меня заебали формальности, поэтому я не здороваюсь.
Мне же это позволено — психам всё можно. Даже без оправданий своих действий. Может, остаться им навсегда?
Рыжий биполярный слетевший с катушек повернутый на тебе, нихуя я подарочек, да?
И я просто хочу спросить, Микки. Что ты нашел во мне? Почему засыпал и просыпался в одной постели, целовал, обнимал? Делал вид, что заботишься, пихая в меня эти гребанные таблетки, от которых я не чувствовал ни одну часть своего тела?
Почему ты все это делал? Почему, блять?
Я больше не истерю так часто. Мне казалось, что нет, пока будучи запертым в комнате я не нашел твою рубашку.
И меня снова накрыло. Разъебало остатки мозгов по черепной коробке, стоило мне вдохнуть твой запах.
Втянуть его носом и почти умереть. От передоза Микки Милковичем.
Кажется, я открыл новое заболевание. Но никогда не видел в этом смысла. Что толку открыть, если не можешь вылечить?
А я не могу, Мик. Ты во мне, со мной, вокруг меня. На простой вопрос, чем мы дышим, всё мое существование ответило бы, что тобой.
Но никто не спрашивает.
Я больше не обдолбываюсь в хлам. Лип думает, что это его заслуга, но на самом деле нет. Просто уже тошнит от всего этого. Громкой музыки, пьяных тел и беспамятства на утро.
Блять. Кажется, я становлюсь вторым Фрэнком. И вовсе не от хорошей жизни.
Просто рыжее комбо от своих родителей.
Я так устал. Даже не от таблеток, а от всего. Мне кажется, что если я закрою глаза больше чем на секунду, то никто меня уже не поднимет. Я жалкий, Микки?
Слишком риторический вопрос. Я всегда был жалким. И, если тебя интересует, то благодаря тебе. Ты сделал меня таким и оставил.
Оставил, потому что, блять, я тебя попросил.
И это третья причина моей ненависти к тебе. Я ненавижу тебя за то, что обязан просить прощение.
ПРОСТИ МЕНЯ, БЛЯТЬ, Микки. Йен.»
30 декабря
«Бля, Мик, меня так мутит от этой жизни.
Знаешь, какой сегодня день?
И знаешь, каких мне, блять, трудов стоит держаться, чтобы не приехать к тебе? Не коснуться рукой холодного стекла, за которым будешь ты. Просто потому что ты скажешь, чтобы я убрал руку. Как сказал тогда.
И просто потому что, я не выдержу тебя еще раз. Ни за что, Мик. Только не тебя. Только не опять. Ибо мое сердце не выдержит этого снова — оно разъебашится в груди, если не сделает этого сейчас.
Какое это уже письмо? Я сбился со счету, потому что в голове написал их в разы больше.
И всё для тебя, Мик.
Считай это подарком к Новому, мать его, году. Ты чувствуешь в воздухе праздник? Хоть что-нибудь? Я — нет.
Забавно, правда? Я давно не чувствую себя живым, но все до сих пор продолжают меня поздравлять. Я даже думал, что не переживу День Благодарения.
Помнишь, когда Моника порезала себе вены чуть ли не за праздничным столом? Я прекрасно ее понимаю.
Но не волнуйся, со мной всё нормально. Я, блять, прихожу к своему эпичному завершению — считаю свое состояние уже нормой. Будто так и должно быть. Хотя ты, конечно же не волнуешься.
Фиона твердит, что всё станет хорошо, словно я совсем уже помешанный. Хотя, скорее всего, так и есть.
В смысле, что я помешанный, а ни что всё станет хорошо.
Недавно видел Светлану с твоим мелким. Но я был таким бухим, что не запомнил ничего, кроме факта встречи. Кажется, они поняли, что мне хуево. Тут невозможно не понять.
Меня уже знают в каждом баре, где я бываю в тайне от Фионы и Липа. Я всегда позволяю им сливать мне в один бокал всё, что у них только есть.
Ты чувствуешь это, Мик? Я же в стельку пьяный. Чёрт. Сегодня у меня хотя бы есть для этого повод. Новый год говорят начинать с чистого листа, а знаешь, что делаю я? Продолжаю, мать твою, писать т-е-б-е.
Микки Милковичу, который уж точно положил на меня хуй. И за это я осилю еще одну стопку.
За тебя, Мик.
Я начал уважать русских. Водка — сокровище для потерянных надежд в роде меня.
Я запутался — совсем, полностью, целиком. В тебе. Много раз пытался разобраться во всем, разложить по полочкам, перечитать все пять книг о счастье, автор которых повесилась. Я в который раз думаю, что это забавно, и кричу в душе так сильно, что у меня ломаются кости.
Ты ломаешь мне кости.
Если бы ты послушал хоть что-то из того, что я чувствую, у тебя бы лопнули перепонки.
Поэтому я пишу тебе. Это ни к чему не обязывает, и я не умею писать хорошо. Мне просто надо знать, что ты вроде бы можешь меня слышать.
И это четвертая причина, почему я ненавижу тебя. Потому что я скучаю . Скучаю, нахуй, по всему тебе.
С дырой вместо сердца, Йен.»
25 февраля
«Привет, Милкович.
Кто-то сказал мне взять себя в руки, но я не смог. Честно пытался. Пытался наладить жизнь и ненавидеть тебя так сильно, как хочу, чтобы это было.
Но знаешь, что происходит? Минут пять назад я был в каком-то баре, а теперь допиваю почти безвкусную хрень с горла бутылки и тащусь по темным улицам Чикаго.
Ты же помнишь, какого это? Как мы шли также. Счастливые и довольные. Говорят, что любви не существует. Наверно, это глупо, но я спрошу именно тебя, Мик. Как ты думаешь?
Потому что я растрачиваю и эту способность. Огоньки города мелькают перед глазами, блять, они не нужны мне без тебя.
Мне ничего не нужно без тебя. Только бутылка бухла в моей руке. Спасибо и на этом.
Не уверен, что ты сможешь это прочесть. От мокрого асфальта всё расплылось. Было бы так просто с моими чувствами. Поверь мне, я бы давно смыл их.
Я БЫ ДАВНО ВЫТРАВИЛ ТЕБЯ ИЗ СЕБЯ, МИККИ.
Знаешь, я начал повсюду — я имею в виду только забегаловки и магазины с алкоголем, куда я выбираюсь, — носить с собой листы и ручку. Чтобы писать тебе, даже когда я не могу вспомнить своего адреса.
Ты чувствуешь эту боль, Микки Милкович? То, что я забываю себя, но продолжаю помнить тебя.
Письма помогают мне держаться наплаву.
Что за хуевый парадокс: письма к тебе спасают меня от окончательного помешательства на тебе?
Я по-любому подвожу Фи и Липа. Они уже задолбались так жить и страдать со мной. Дэбби иногда следит, чтобы я не обдолбался таблетками дома. Но они же, блять, Галлагеры. Они никогда не кинут меня дохнуть.
У меня не получилось жить сначала. Начать с чистого листа без тебя. Мне кажется, что ты всегда будешь в моей голове ебаной опухолью, от которой не спасут ни одни таблетки.
И это пятая причина, по которой я ненавижу тебя. Ты остаешься в моей голове, когда я хочу, чтобы ты ушел.
Единственный рыжий ненормальный, которого ты знаешь, Йен.»
18 апреля
«Микки.
Мне так и не удалось с тобой попрощаться. Ни за эти два месяца, ни за те полгода, что тебя нет в моей жизни.
Хотя, кого я обманываю, ты есть. Ты всегда будешь в моей жизни. Как ни ужасно.
Но мне стало лучше. Спасибо, что спросил. Теперь мне хватает бутылки пива в день и пары таблеток за полчаса перед едой.
Я начинаю жить, Микки.
Медленно, болезненно, но без ежесекундного напоминания о том, что мир, в котором ты устроил самый настоящий бардак, — полное дерьмо.
Блять. Порадуйся за меня хотя бы сейчас.
Я всё еще сплю в твоей рубашке, которую нашел столько времени назад. Я не смог бы ничего с ней сделать. Сделать с твоим запахом и воспоминаниями, которые ты дарил мне всё это время.
Я почти смирился. Почти научился думать, что прошлое есть у каждого. Почти перестал доставать всех в нашем доме. Почти поступил на врача для оказания первой помощи в скорой.
Разумеется, в моем резюме не было „Я схожу с ума по Микки Милковичу и это делает меня безумным“, иначе бы меня не пустили даже на порог.
„Жизнь продолжается“ — такая глупая фраза, но она работает. Убеждает меня в том, что я могу чего-то достичь и без твоего присутствия.
Ненависть к тебе толкает меня вперед, как и должна была делать раньше.
Ведь я всё ещё ненавижу тебя за сломанную жизнь.
За то, что ты подарил мне надежду и поднял к небесам. Потому что падать было и есть охуенно больно.
С заново застучавшим сердцем, Йен.»
30 июня
«Снова здороваюсь Микки.
Я принял решение. Сразу в тот миг, когда почувствовал, что дышу без помощи. Когда мне не захотелось утопиться, едва ступив в ванну. Когда у меня появилась работа.
Видишь, я могу пытаться и без тебя.
Не уверен, что вернул способность чувствовать, но дал Фионе и Липу передышку — им больше не приходится вытаскивать меня из канавы, где я надеялся умереть в собственной блевотине.
Я же, блять, становлюсь гражданином общества!
Меня все еще тянет в пучину безысходности и осознания, что этот мир невъебенный, раз позволил появиться в нем тебе.
Видишь, что ты сделал со мной за это время, Микки? Превратил меня в хуевого романтика. До сих пор удивляюсь, как тебе удается что-то делать, сидя, блять, за решеткой.
Кстати, я познакомился с парнем. Его зовут Калеб, и он тот человек, которому оказалось срать на мое прошлое. Многие бы отвернулись и ушли, а он остался.
Как не остался ты.
Но, блять, я ненавижу тебя так сильно, Мик, за то, что на его месте не ты.
С надеждой жить, Йен Галлагер.»
27 июля
«Знаешь, Мик, я иногда задавался вопросом, какого хуя ты ворвался в мою жизнь и всё испортил.
Сейчас я задаюсь тем же вопросом. Но не получаю ответа, потому я все еще, блять, безумен. И болен тобой.
Надо же. Я открыл неизлечимую болезнь. Но меня не стоит бояться — она не заразна.
Ты же никого больше не подсадил на себя, а, Милкович? Мне одному так повезло?
Повезло вляпаться во всё это и чуть не умереть. В прямом смысле, Микки. Знал бы ты, сколько раз меня чуть не сбивала машина, когда я еле передвигал ногами в неизвестном мне направлении.
И теперь я никогда не узнаю, было ли это специально спланировано моим бухим мозгом, клетки которого отмирали с каждой секундой без тебя.
Я думал, что готов ждать тебя вечно. Но время так быстро идет, Микки. Просто офигенно быстро. Всё это время заставляя меня бороться. Я до сих пор х-о-ч-у считать тебя всего лишь еще одним испытанием.
Но самым неповторимым и опасным за всю мою жизнь.
И я, блять, отпускаю тебя, Микки. Навсегда.
На столько, на сколько у меня только получится. И я буду бороться за это изо всех ебаных сил, что ты из меня выкачивал.
И, клянусь, я больше не буду впадать из-за тебя в истерику. Сегодня последний раз, когда я плачу по тебе. Клянусь, Микки Милкович.
И это последнее письмо, что ты не увидишь, как и все остальные.
Я больше не жду надеюсь тебя. Не скучаю наверно. Не хочу тебя видеть рядом с собой возможно.
Просто по тому, что я всё ещё слегка ненавижу тебя, Мик, за то, что люблю любил.
Без капли сожаления, Йен Галлагер.»
